«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ X,

В тот день стояла такая жара, что у собак свисали раскаленные языки и при нагревании настолько расширялись, что обратно в рот не влезали. Птицы не садились на жестяные крыши домов Кобылятина-Турбинного, боясь попечь свои золотые лапки, а Евмен Николаевич Грак походил на хорошо зажаренный окорок. Несмотря на нож генерала Чудловского, он остался жив и здоров.

— Впутал ты меня, доктор, в это дело, — слился он на Сидалковского.

— Настоящая любовь приходит со временем, как и газеты, — сказал ему Сидалковский и добавил: — Не останавливайтесь на достигнутом, Грак!

— Как ты легко идешь по жизни, Сидалковский…

— Я иду по тротуару и советую это сделать вам, Грак. Человеческий организм хоть и находится в единстве с окружающей средой, что приводит к самообновлению, но, как доказывают ученые, он состоит из восьмидесяти процентов воды. Судя по тому, сколько вы ее уже сегодня выделили, у вас осталось не больше тридцати. Так что надвиньте плотнее на глаза свою грузинскую кепочку, переходите в тень и экономьте воду. Но держитесь на таком расстоянии, чтобы не дразнить собак, а особенно кобылятинских индеек. Такой кепочкой — это не оригинально.

Грак шел разъяренный, как Цербер Чудловского, который, по-видимому, до сих пор кусал себе хвоста, не поймавшего тогда за штаны Грака.

— Как на будущего родственника, вы, Грак, повели себя с собачкой недостаточно вежливо. Так обмануть собаку…

— Я ему когда-нибудь иглу дам, — сплюнул сердито Грак.

— Вы не чтите родной город, в котором собираетесь жить и работать, Грак. Для этого ставятся урны и наливают снизу водой, как плевательницы в «Финдипоше». Неужели вы этого в детских яслях не проходили?

— Этому в детских яслях не учат…

— Оно и видно.

— Что ты пристал ко мне? Я дома воспитывался.

— Когда я считал, что лучшее воспитание — домашнее. Коллективное стирает, нивелирует будущую личность, а домашнее, как я думал, выращивает уникумов. Сегодня вы мою теорию разбили, Грак. Это во-первых. Во-вторых, кому вы собираетесь дать иглу, если не секрет?

— Твоему Церберу! Едва штаны не отрезал…

— Не будьте примитивом. Цербер не виноват. Никогда от собак не убегайте. Они, как и женщины, этого не любят. А сейчас советую съездить на Довбичку или в Матвеевский залив. Что вам больше нравится, Грак? Я могу пойти вам навстречу. Девушек не берем. Пищев тоже. Всё это мы найдем на пляже. Киевские девушки, хоть и ломаются, но очень щедры. Поверьте мне, Грак. Я имею в том опыт.

— Мне все равно, — садясь в электричку, бросил Грак.

В вагоне договорились ехать на Довбичку. По мнению Сидалковского, там не так многолюдно и всегда лучшие девушки собираются. В Матвеевском заливе, как он уверял Грака, в основном семейные или парочки с палатками.

— А вам, Грак, ни то, ни то не подходит. Не так ли?

Подошел катер. Сидалковский высоко, как страус, поднимая ноги, поднимая фонтаны песка, бросился к причалу. Грач затрепетал за ним. Прыгнул и повис на перилах.

— Поднимайтесь выше, моряки этого не любят, — посоветовал Сидалковский, принимая Грака за локоть. — А вы мне чем-нибудь нравитесь. Есть у вас какая-то чисто человеческая покорность и привязанность, Грак. — Сидалковский подал пятнадцать копеек контролеру. — Ни билетов, ни сдачи не принимаем. Бумага на пляже разбрасывать запрещено, а мелкие, как правило, теряются в песке для будущих нумизматов.

— Много говорите, — сказала тетя-контролер и ткнула Сидалковскому сдачу и два билета.

Стояли на палубе молча. Опершись на перила, от нечего делать смотрели, как катер медленно, но весомо врезается в волны, рассекает их пополам. По обе стороны носа легонько бурнится вода, тревожа зеленовато-голубую мглу. Сидалковский на миг забылся и вообразил себя, видимо, где-то на экваторе. Ад действительно невыносимо. Грач отошел в тень.

— Мы еще будем на капитанском мостике! — крикнул Сидалковский.

Грач не реагировал. Он, приняв наполеоновскую позу, гордо стоял на палубе с приподнятым воротничком своего капельного пиджачка с двубортной жилеткой и смотрел в сторону Франции. Огромная кепка, держащаяся на его гладиолусных ушах, придавала ему вид циркача, только что закончившего представление и, забыв снять огромные ботинки и кепку, бросился на палубу катера, а теперь, когда тот отчалил, вспомнил, что не перешел. Такого костюма здесь больше никто не имел. Все были одеты в шорты и тенниски. Некоторые разгуливали в невероятно ярких купальниках, словно на выставке, демонстрируя красоту одежды и поз. Какой-то дженджик ходил в рубашке, обшлаги которой воткнул в плавки, рядом с черными очками и пачкой сигарет. На голове у него гордо сидело соломенное сомбреро местного производства с воинственно загнутыми вверх полами. Он смотрел хозяйским взглядом на густо перенаселенный пляж, где лениво и разморенно, как морские котики, лежали пляжники, показывая свои достоинства солнцу и людям.

Вдруг катер закашлялся и затих. Белокурые барашки на голубых волнах исчезли, и суденышко плавно начало приближаться к пристани, увешанной старыми резиновыми шинами, словно своеобразными серьгами. Девушка с красными, испеченными, плечами и облупленным под солнцем носом, в тельняшке взялась за канат, размахнулась и запустила канат, как ласо, на тупой металлический кнехт.

— Отдать швартову! — крикнул какой-то молодой человек и рассмеялся.

Сидалковскому все это напоминало детскую игру у капитанов.

— Вы ступили на огненную землю, Грак, — заметил он, снимая ботинки и носки.

Песок был такой, будто его бог Саваоф подогревал на сковородке, а потом взял и рассыпал по Довбичке. Босиком идти невмоготу. Сидалковский надел опять и посоветовал то же сделать Граку, как приятелю и другу. Побрели в тень. Грач по-прежнему выделял полезную для него жидкость в виде пота и молчал.

— Слушайте, закрутите краники, а то через минуту вы вознесетесь к небесам, — посоветовал Сидалковский, сбрасывая штаны. — А я такой разлуки без слез не выдержу. И Чудловский о вас подумает очень плохо. Скажет, псякрев, от дочери отказался.

Легли под ивняками. Грак сбросил пиджачок, жилетку, а потом яростно начал выдергивать из штанов рубашку.

— Вы не так раздеваетесь, Грак. Вас и этому надо учить, что это домашнее воспитание… Нет, вы меня разочаровываете.

— А тебя, Сидалковский, гувернантка воспитывала?

— Я с помощью самоучителя воспитывался, где, кстати, сказано, что перед тем, как сбросить штаны, нужно распустить пояс и только после этого спокойно снимать. Слышите, Грак, сначала спокойно снимайте трусы, а потом уж поднимайте рубашку на здоровье.

Сидалковский красовался в своих плавках. Они у него действительно были красивые и такие же редкие, как двубортная жилетка Грака.

Разделся наконец и Грак. Ноги, как всегда, поставил врозь и, подбоченясь, облегченно вздохнул. Сидалковский посмотрел на него.

— Наглядные принадлежности для студентов медиков. Чудесный экземпляр. По такой фигуре можно сдавать экзамены по анатомии и не проситься в академотпуск, — Сидалковский улыбался.

— Чего смеешься? — спросил Грак.

— У вас прекрасная фигура, Грак. Вам никто об этом не говорил? Зря от вас Филарет Карлович отказался. Жаль, что вы не показались перед ним в таком натуральном виде. Скажите, — сделал серьезный вид Сидалковский, — вы не пробовали показывать себя в мединституте? Мне кажется, если вы сохраните свои физические данные до старости, какой-нибудь Оксфордский университет уже сегодня мог бы с вами заключить контракт на немалую сумму и приобрести вас в будущем. Правда, уже в безжизненном виде. Какими, интересно, вы брали бы: фунтами стерлингов или нашими советскими рублями?

Грак, кажется, начал к этому привыкать. Он молча присел и погрузил ноги в песок.

Седалковский лег долибрьова и, подперев руками подбородок, осматривал пляж.

— Грак, вы заметили такую закономерность: на пляже женщины всегда лежат на спине, а мужчины на животе? У вас это не вызывает никаких атавистических ассоциаций?

Грак поднял голову и вытер рукой пот, заливавший глаза. В воображении появились Филарет Карлович, Зося. «Проклятие, — ругался Грак, — я себя не навязываю. Кто этот долговяз возьмет?» Он вспомнил последние минуты в доме Чудловских…

Грак поднялся, натянул свою грузинскую кепочку и направился к двери. На пороге лежал проклятый Султан в позе сфинкса. Сзади, по ту сторону стола, стоял с ножом в руках причумленный Чудловский. На лестнице появилась Зося в мини-юбочке. Кот Досифей мягко прыгнул на пол и начал тереться о ноги Грака.

— Папа, папочка, не нужен этот скандал, — повисла на руках Чудловского Зося.

— Он, — Чудловский вытянул руку с ножом и указал на Грака, — он мне не совсем нравится. И кепочка его тоже. Такие кепочки не врачи носят, а урки в Киеве, на Бессарабке.

— Папа, но кепку можно заменить.

— Скажем, на шляпу, — добавил Сидалковский. — Не в кепке счастья.

Поднялась долгая и изнурительная ссора. Следовало внести в эту напряженную атмосферу разрядку. Сидалковский подошел к столу и налил в фужер стакан воды. Филарет Карлович закипал, как турецкий чайник со свистком. Крышка начала подпрыгивать, свисток — свистеть.

— Выпейте, Филарет Карлович, — мягко заговорил Евграф.

Цербер открыл один глаз. Грач насторожился.

— Речь идет не о вашей личной симпатии. Ради детей, как и искусства, великие люди идут на жертвы. Кроме этого, учтите, девушка, как и цветок, если ее вовремя не сорвать, может перецвести и увядать.

Чудловский неожиданно опустился на стул и заплакал. Из его выпуклых, как линзы, глаз падали в фужер слезы размером с горошину.

— Сидалковский, — шмыгнул Чудловский носом, — поверьте, я всю жизнь мечтал о таком, как вы…

— Папа, ты взял, — подошла к нему Зося.

— А кого вы мне привели в дом? — спросил Филарет Карлович. — Это сумасшедший. Я убью его. К холеры…

Грач съежился, присел и прыгнул в сени, словно в безвестность. В сенях висела тьма, как ночь над Ледовитым океаном. Цербер, очевидно, не сориентировался и устремился на Сидалковского. Тогда заметил, что нет Грака, прыгнул на дверь, но было уже поздно. Такой дерзости от своего будущего родственника он, видимо, не ожидал. Пес яростно щелкнул зубами, как английским замком, и бросился на Досифея. Надо было на ком-то согнать злобу. Досифей стал радужкой с одним столбом, подпирающим небо. Чудловский удивленно заморгал глазами и, кажется, отрезвел, как вымытый после вина фужер.

— Так он трус?!

— Вы же на него с ножом, Филарет Карлович. Здесь не только Грак, но и Цербер, вот видите, стоит испуганный…

— Это никакой вам не Цербер, Сидалковский, то Султан.

За Граком калитку закрывала Зося. Обратно он возвращаться отказался, и ей вдруг стало его жалость, как чужого любимого. Сидалковский догнал Грака уже на перроне.

— Больше моей ноги здесь не будет! — отрезал невредимый Грак.

— Не будьте ребенком. Вы проявили себя не с лучшей стороны. Чудловским нужно сделать еще один визит вежливости — и госпожа Виленская ваша. Видели бы вы ее прощальные глаза, Грак, сколько у них тоски и печали за вами. А сейчас — лучше на Днепр. День какой! Солнце смеется, и Цербер ловит мух, но только в тени. Одиннадцатый подвиг Геракла с вами!

…Грак открыл глаза. Солнце действительно смеялось, опустившись над самой Довбичкой.

— Что он так холодно принял меня? — спросил Грак.

— Вы о ком? А-а, о своем будущем тесте, — Сидалковский лихо подкинул на ладони камешек, отшлифованный пляжной жизнью. — Будем откровенны, Евмен Николаевич?

— Будем!

— Тогда скажу: у генерала коттедж, сад, лодка-амфибия, одна дочь — и все это, представьте себе, достается вдруг какому-то неизвестному Граку. Представляете? Как бы вы поступили на месте генерала, прощаясь с последним ближайшим вам существом? Будьте психологом, Грак. Что вы им даете на смену? Ничего, кроме фамилии из четырех букв, от которой вряд ли этот долговязый генерал в восторге.

— А диплом?! Я ведь академию окончил.

— От скромности вы не умрете, Грак. Это вам не грозит. Ваш диплом в красной суперобложке Чудловском для этажерки. Он его там положит, а Зося время от времени будет вытирать пыль из него. Может, ваш диплом понадобится для его внуков — у них будет моральное право сказать своим детям: «Учитесь, как ваш дед учился в академии, и станете ветеринарами».

— Напрасно ты смеешься, Сидалковский.

— Дорогой мой, все профессии почетны и нужны… — Седалковский умолк. Мимо них, выгибая бедрами в двух одинаковых алых купальниках, промелькнули две копии Софи Лорен. — Чего только не создает для нас с вами природа, Грак. Взгляните на этих богинь. Божественные же существа, а кто-то, представьте, не хочет их, как не хотят вас, Грак. А вы обижаетесь на Чудловского. Таково селевые. Жизнь соткана из противоречий. У всех есть два конца, даже ливерная колбаса. Никто не знает, чего он ищет. Все идет наугад. Жизнь — это игра в спортлото. Или угадаешь и выиграешь, или…

Девочки, кажется, знали себе цену и сделали еще один круг.

— Им за себя стыдиться нечего. Если бы вы такую фигуру, Грак, думаю, без купальника загорали бы. Даже на Довбичке…

— Ты пошляк и циник, Сидалковский…

— Это по сравнению с вами, как ли? — переспросил Сидалковский.

Грач не ответил. Он ковырнул ногой песок и вытащил большим и указательным пальцем корень лозы.

— Слушайте, что у вас за привычка все взрывать? Вы в детстве не выкапывали морковь на огороде у соседей?

— Слушай, доктор, а откуда ты? Из какой семьи? И вообще?

— Вам что, Грак, нужны мои анкетные данные? Кто кого устраивал на работу? — Сидалковский засмеялся, хотя эта процедура ему не очень нравилась, потому что он боялся преждевременных морщинок на лице. — Генерала можно понять, — перевел он разговор в старое русло. — Он же не дурак. Понимает, чего вы сватаетесь к его дочери. Он, может быть, как и Зося всю жизнь мечтал… Простите, Грак, но мы договорились говорить откровенно. Возможно, он мечтал не о таком тщедушном зяте, как вы… У вас какой рост? Мэтр сорок восемь с кепочкой? Ну, ладно, не сердитесь. Уточнять не будем. Сейчас речь не об этом. Может, его воображение рисовало для Зоси такого мужчину… Ну, я не знаю, с чем это сравнить, но знаю, что с чем-то противоположным вам, Грак. Ибо скажите, какой отец хочет хуже своему ребенку? И вдруг подобный удар. Просить руку его любимой Зосе приходит Грак.

Грак слушал спокойно, ковыряя песок большим пальцем левой ноги, будто был уверен, что в песке что-нибудь найдет.

— Слушайте, Грак, что вас постоянно тянет в землю?

— Просто привычка такая. Ну, а что дальше, доктор?

— А дальше ужасное разочарование! Расхождение розовой фантазии с жестокой реальностью! В старом закипает буря протеста. Он болезненно реагирует на каждое слово. Он не хочет согласиться с этим и невольно хватается за тупые и острые предметы, но ударов не наносит. У него наступает глосолалия. Вы, Грак, знакомы с таким термином? Нет? Тогда я вам скажу: это произнесение слов в состоянии, близком к безумию. Вы видели, как он плакал? Когда мужчины плачут — это значит, что они побеждены, они сдаются, а вы в это время убегаете, Грак. А бой при Кастиньоле выиграли вы, фельдмаршал Эжен де Гракье. Звучит? А-а? Улыбаетесь, Грак. Вам приятно. Всем нам приятно, когда нас принимают не за тех, кто мы на самом деле. Даже если бы вас эти милые создания с загорелыми бедрами назвали бандитом с большой дороги, и это бы вам импонировало, хотя вы сделали бы вид, что очень обижены.

Солнце начало заглядывать под ивняки.

— Это уже наглость. Как вы думаете, Грак? Взгляните, куда добирается солнце. Как оно жжет! Там что, не борются за экономию тепла? С такой расточительностью солнечной энергии нам, Грак, ее на миллиард лет не хватит. Я предлагаю перебраться в тень. Дайте свою двухбортную жилетку. Не могу я на этих толчках лежать.

Бедра сделали новый круг.

— Эти купальники мне не дают сосредоточиться. Да мы сегодня с вашим генералом не закончим. Интересно, что он не любит рассказывать о себе? Как вы думаете, Грак?

— Того, чего и вы!

— Вы так думаете? Любопытно. Тогда вы не Грак, а оракул, если это так. Я тоже кое-что могу предсказать. Скажем, я уже уверен, что ангел с золотыми волосами будет принадлежать вам, Грак. Вы видели, в какой юбочке стояла Зося? Она желала вам понравиться. Сказаться можно, как сказал бы наш аншеф. Какая мини! На такой мини вы взорваться можете, Грак, — Сидалковский сделал стойку на руках, перед глазами повисло голубое небо с кусками разбросанной ваты на горизонте. — У вас, Грак, нет благородства. Вы носите на голове «ежика», но от вас все равно отгоните хутором. Вилка вы держите, как хвост кота Досифея. — Сидалковский встал с рук на голову. — А как ест генерал! Вы обратили внимание? Он ест, как жонглирует. Создается впечатление, что он всю жизнь провел в ресторане…

К ним приблизились еще две девочки. Сидалковский вскочил на ноги:

— Все как по спецзаказу… Девочки, чего вы ходите? Поделитесь опытом.

— Равномерно загар ложится и не так солнце жжет…

— Когда вы будете делать шестой круг, прихватите, пожалуйста, одеяло и бревно карт. У нас двух партнеров не хватает.

— А вы играть умеете? — поинтересовались они и остановились, как мгновение, в красивой и неподвижной динамике.

«Такие стойки производятся только у трюмо в спальнях и перед сном».

— Девушки, скажите, вы на ночь корсеты одеваете?

— А зачем они нам?

— Неправильно. Значит, к осени можно собираться в княжество Лихтенштейн? Там объявлен конкурс на лучшую фигуру года.

— А визу выпишете?

— Одну на двоих?

Девочки прыснули. Сидалковский им понравился, хотя видно, что он нахал.

— Так не забудьте карты, — не унимался он.

— А ребят?

— Ребят оставьте у своих платьев. Пусть понаблюдают. Материал, как и купальники, импортный?

— Откуда вы все знаете?

— Приходите, расскажу поподробнее… Мы вас ждем! — крикнул вслед.

— Думаешь, придут? — недоверчиво спросил Грак.

— А куда они денутся? Ну, сломаются еще один круг. Девушки любят, чтобы их просили. Природа у них такая. Между прочим, да пить водку, как вы пьете, рекомендуется только в закрытых помещениях и при небольшом скоплении народа. Вы генерала просто шокировали. У него глаза полезли на лоб. Он, я вам точно говорю, убежден, что вы дважды лечились антабусом, столько же были в Глевасе и собираетесь туда в третий раз. Нет, вы не большой Корсиканец! Вы чуть не проиграли битвы, еще не начав ее…

Седалковский умолк. На них надвигались два крашеных шиньона.

— Грак, приготовьтесь к встрече, бросьте им под ноги свой старомодный жилет.

— Ты думаешь, они к нам?

— Пара на вашу первую финдипошивскую зарплату…

Грач проиграл. Девочки подошли к ним. Одна принесла одеяло, в которое завернула толстый роман, который собиралась когда-то прочесть, а вторая сумку, из которой торчало прохладное «Лето» и «Тонизирующий». Сидалковский был доволен, Грак не совсем.