«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ І,

Прошел год. Исчисление мы ведем не от появления Сидалковского в «Финдипоше», а от тех минут, когда он прибыл на перрон киевского вокзала. Мы пропускаем ровно год из жизни нашего героя, который как в прошлом, так и в будущем (по крайней мере, так он уверял своих ближних) не придавал никакого значения, потому что жил лишь одним днем и всегда говорил: «Завтрашний день существует только для того, чтобы исправлять сегодняшние ошибки».

Над Кобилятнном-Турбинным, как и в то памятное лето, когда Сидалковский в коллектив «Финдипоша» входил, как в шоколадное масло, висел кроткий июнь, на черешнях краснели черешни, на вишнях — вишни, а над крылатой финдипошевской фразой — «Даму каждому литепло, дожди, пытаясь смыть блестящую смесь красок, приготовленную Даромиром Чигиренко-Репнинским по собственному рецепту. "Финдипош" цвел, как старая дева, неожиданно натянув на свою голову фату и еще не знавшая, чем это для нее закончится. А такой фатой для «Финдипоша» был, по сути, его новый лозунг, который Даромир Чигиренко-Репнинский по предложению Сидалковского согласился вырезать из дерева. Теперь каждая буква походила на большую шапку. Но после одной майской бури, неожиданно пронесшейся над Кобылятином-Турбинным, ветер сорвал несколько слов, и на фасаде осталось только: «Дам… по шапке!» (с одним восклицательным знаком). Это выглядело несколько воинственно, и Ковбык приказал обновить транспарант, но Чигиренко-Репнинский в это время находился в отпуске, работая над новой картиной. Рассказывали, что свой профсоюзный отпуск он потратил на выписку сапог героя, а потому попросил еще месяц на свой счет — чтобы завершить произведение. Свои отпуска Чигиренко-Репнинский проводил не на Юге, как большинство, а только на Севере. Он не принадлежал к маринистам и морю не любил, особенно Черного и Азовского, где почти круглый год люди ходили босые.

Но мы, кажется, отстранились от главного рассказа. В «Финдипоше» изменился не только лозунг. Филиал впервые попал во внутреннюю реорганизацию, но не по собственному желанию, а благодаря предложению Сидалковского, которого активно поддержал Ховрашкевич, свято веря, что автор этой идеи — сам Ковбык, а не новичок (к Евграфу он относился с особой осторожностью и настороженностью).

Отталкиваясь от предложения Сидалковского — Ковбыка, Михаил Ховрашкевич неожиданно для самого себя натолкнулся на простую, но гениальную по своему жизненному решению формулу:

1: 2=2.

Это было едва ли не первое настоящее открытие Ховрашкевича, но тут начиналась математика, а он не хотел уничтожать в себе гуманитария и селекционера. Но поскольку к математике «Финдипош» имел такое же отношение, как, скажем, к запуску искусственных спутников Земли, то эта формула нашла свое применение только в филиале. Практически она имела такое решение: за единицу (1) брался кабинет Стратона Стратоновича и делился на две (2) разных по размерам части. Из этого получалось, два (2) помещения: кабинет и приемная.

По этому же принципу, только уже с помощью арифмометра и под давлением высокого напряжения Ария Федоровича Нещадима, Карло Иванович Бубон разделил прежнюю зарплату бывшего работника «Финдипоша» Варфоломея Чадюка на две, тоже почти одинаковые, как приемная и кабинет, части, и получилось две зарплаты. На них немедленно были приняты курьер Тезя Чудловская, которую сразу почему-то окрестили Зосею, и секретарь-принтер Маргарита Изотивна Дульченко, прозванная Королевой Марго.

Так за счет заведующего отделом внутренней чины Варфоломея Чадюка, неожиданно для самого себя попавшего под сокращение штатов, в «Финдипош» были приняты первые два человека, относившие себя к лучшей половине человечества — женщин.

По-джентльменски мы их и обрисуем первыми. Начнем с Маргариты Изотивны Дульченко. Когда ее впервые увидел Чигиренко-Репнинский, то немедленно схватил мольберт, кисть и зафиксировал на холсте один-единственный нос с двумя крапинками по бокам, которые должны были означать глаза.

— Редкой величины нес, — не без зависти говорил Чигиренко-Репнинский, не спуская с нее глаз.

Нос у нее действительно был редкий. Он начинался где-то под прической и проходил через все лицо, как Панамский перешеек через Тихий океан, и опускался у подножия верхней губы, время от времени покрывавшейся едва заметной растительностью.

Мужчин Королева Марго ненавидела (кроме, конечно, Стратона Стратоновича) и делила их на три категории: непорядочных, подлых и коварных.

— Все они если не пьяницы, то любовники. Лучше уж дружить с собакой, чем с любым мужчиной. Мужчины коварны и неверны, — постоянно говорила она Зосе Чудловской.

Маргарита Изотивна была убеждена, что у всех без исключения мужчин, даже у автора этого романа, есть любовницы. А в каждом городе, куда только ездили социологи «Финдипоша», были еще и дополнительные женщины, квартиры которых уже давно превратились в маленькие, тепленькие, как она называла, «семейные филиалы согревания чужих женщин».

Возраст Дульченко так же трудно определить, как без знания археологии возраст древних монет, хотя Маргарита Изотовна постоянно говорила о своей молодости.

— Поверьте мне, — говорила она, — и я когда-то была молода…

Но в это никто не верил. По крайней мере, в «Финдипоше».

Характерной чертой Дульченко было ее походка. Она не ходила, а скорее шаталась, как утка или мастер спортивной ходьбы, и потому казалось, что в ней где-то находится двигатель, который не заводится только потому, что сели аккумуляторы. Рот у нее закрывался разве что ночью, и Ховрашкевич в первые дни знакомства смотрел на нее такими глазами, будто вывел наконец шепеон. Она его буквально ошеломила, потому что Михаил Танасович даже не предполагал, что где-то есть человек, который может переговорить его. И на тебе: Дульченко. О чем она только не говорила! Обо всем сразу и сразу ни о чем. Если Ховрашкевич, старый и опытный «теоретик женщиноведения» (так называл его Сидалковский), рассказывал больше о женщинах, то Дульченко наоборот: о женщинах не говорила ничего или только хорошее.

Маргарита Изотивна имела свое хобби. Она советовала всем сотрудникам, когда и как выпекать торты, варить супы, борщи, готовить коктейли и заворачивать сельдь в «кожух». Сельдь «в кожухе» — это была ее «троянская лошадь». Она о нем так вкусно рассказывала, что Стратон Стратонович как-то не выдержал и издал по «Финдипошу» приказ, в котором строго-настрого запретил рассказывать об сельди с такими вкусовыми интонациями. Создавалось впечатление, что из кулинарии Маргарита Изотовна могла защитить диссертацию на любую тему, могла стать одним из ведущих ученых Института гигиены и питания, но просто не хотела. Да и в Кобылятине- Турбинном такого института не существовало, а в другой город, даже столичный, она ехать не хотела.

Советы и рецепты, которые приносила на службу Маргарита Изотовна, имели действительно интересный и оригинальный характер. Только оставалось тайной: она их откуда-то выписывала или придумывала, как говорил Бубон, «из своей головы»? Различные рецепты типа «Как быстрее всего сервировать стол», «Что подавать гостям на десерт» и т. п. можно найти у нее повсюду: на отдельных клочках бумаги в сумочке, на обложках книг, отрывках газет, между страницами брошюр. Она их коллекционировала, как марки, а дрожала над ними, как нумизмат над деньгами. Дульченко имела едва ли не единственную в мире картотеку, в которой подробно описывалось более двухсот разных видов борщей. Но заглянуть в картотеку не мог никто — Марго боялась плагиата.

Рядом Маргариты Изотовны, выдернув из-под стола длинные мальчишеские ноги, через которые ей еще в первом классе прочили блестящую карьеру баскетболистки, сидела курьер «Финдипоша» Тезя Чудловская, или, как говорили в «Финдипоше», Зося. Она имела определенное сходство с быстрорастущим бамбуком, развивавшимся хоть и в нормальных условиях, но между двумя близко поставленными досками.

Если Зося не бежит за сигаретой для Стратона Стратоновича (это едва ли не единственное ее занятие в «Финдипоше»), то читает и при этом так томно вздыхает, что из календаря с переводными листочками страницы отрываются сами и, как осенние листочки, опускаются на пол, у корзины для бумаг. Зося признавала только четыре книги, созданные человечеством: «Тристана и Изольду», «Ромео и Джульетту», «Анжелику и короля» и «Даму с собачкой». Она их читала каждый день и ночью, а после этого ей снились цветные сны по этим произведениям, как кинофильмы, сценарии к которым писала сама Зося.

Тезя Чудловская, как и все финдипошивцы, имела еще и резервное прозвище — Дипкурьер «Финдипоша». Звали ее любовно, без насмешки, потому что к Зосе здесь все относились хорошо и уважали ее за скромность и застенчивость. Она принадлежала к тем невинным созданиям, которые впитывали в себя все без исключения, как морская губка.

Зося была кротка и добра. Такая добрая, что ее обидеть боялся даже Нещадным. У Зоси никогда не было своих мыслей, а брала напрокат чужие, но пользовалась ими редко и почти не злоупотребляла.

Под сердцем Зося вынашивала розовую мечту. Мечтала она о такой же высокой, как сама, и такой же чистой, как вымытые слезами ее глаза, любовь. Ей, например, очень хотелось, чтобы ее когда-нибудь похитил негодяй и завез в древний замок холодного средневековья, а благородный рыцарь, закованный в панцирь и хоть немного похожий на Сидалковского, убил того паршивца и освободил Зосю. А потом посадил на коня (автомобили Зося ненавидела, потому что Маргарита Изотовна рассказывала ей страшные рассказы о том, как в тех автомобилях ездят мужчины-подлеци с одной целью: обмануть девушку или женщину), покрытого красной или — еще лучше — голубой, как летнее небо, попоной, и от. Где мог быть в наше время такой замок — Зося не представляла. Но в воображении она видела его четко и отчетливо. Дорога от него проходила сквозь дремучие леса, в которых, безусловно, жили ужасные разбойники, а потом путь петлял зелеными лугами, мимо голубых речей, дубовых рощ. А по дороге все время с ними случались какие-то приключения, из которых победителем непременно выходил Сидалковский.

Напротив Зоси с первого дня, когда она появилась в приемной, с утра до вечера просиживал Даромир Чигиренко-Репнинский. Он сидел в приемной, пока его не прогонял оттуда Стратон Стратонович. Даромир на Чудловскую смотрел гораздо страстнее, чем на нос Дульченко, потому что полюбил ее той любовью, которая называется «с первого взгляда и навсегда», но она в него не верила и не отвечала взаимностью. Очевидно, потому, что Маргарита Изотовна заверила ее: он в художественном институте видел разных голых женщин, которые там называются почему-то натурщицей. А такие мужчины, которые уже раскрыли для себя тайну всех тайн, не способны на большую, а тем более на долговременную любовь.

— Мужчину возле себя можно удержать только тайной всех тайн, — повторяла Королева Марго. — Мужчины, как ученые, пока не раскроют все до конца — не успокоятся. Поверьте мне, Зосенька.

Зося, которая с детства училась уважать старших, верила ей и Даромира не любила.

— У вас не может быть истинного чувства ко мне… Вы его сами не испытываете и не забирайте у меня, — просила Зося Чигиренко-Репнинского.

— А в Гойе к Махе? — отвечал-спрашивал Даромир Сидорович. — Зося, вы отстали от возраста. Ваш поезд давно промчался, а вы остались на перроне шестнадцатого столетия. Зося, вернитесь в двадцатый возраст, — умолял он ее, но она не хотела, хотя от мод нашего возраста не отставала, натягивая на себя мини-юбку, которая на Маргарите Изотивне, когда та изъявила желание ее примерить, уже висела, как «меди».

Так они вдвоем и уходили в ногу с любой модой. Зося стыдилась своих длинных, хоть и стройных ног, ей все время хотелось быть ниже. Поэтому Чигиренко-Репнинский хотел ее познакомить с одним дамским закройщиком, изобретавшим оригинальный проект женского кольца, от которого обладательница длинных ног казалась ниже своего роста. Но Зося уверила его, что у нее совесть чиста и что ничем ее в свою зависимость не втянет, пусть и не пытается. Репнинский отступил, как солдат по приказу командира на запасную позицию, чтобы временно усыпить противника, а затем ударить по нему и неожиданно захватить в плен.

Изменился кое-что и Михаил Танасович Ховрашкевич. Как носитель коридорных идей он неожиданно выдвинул новый лозунг: "Качество шапки — на щит беспокойства". Этот лозунг он пытался пронести через все будни «Финдипоша», время от времени показывая щит из-за баррикад равнодушия Ковбика. Еще одним проявлением творческого беспокойства Ховрашкевича было то, что он нелегально продолжал эксперимент с Чанитой и Кузьмой и все-таки вывел, говорят, один-шепеон.

Эта экспериментальная шапка для обкатки была якобы подпольно от Ковбика вручена директору овощной базы для испытания ее в разных условиях. Директор был доволен оригинальной шапкой в форме ежа. Шапка имела один недостаток — очень кололась, но в этом было и свое преимущество. Когда директор возвращался домой, на его шапке всегда, в зависимости от времени года, было что-то настроенное — будь то яблоко, груша или квашеный огурец.

Обкаточный период шапки так и не прошел всех стадий (а потому окончательных результатов Ховрашкевич не получил), потому что за директором овощной базы постоянно начали ходить по каким-то подозрительным типам. Наибольшее недоверие они вызывали у него тем, что сами были в добротных шапках, и директор не знал, чего они от него хотят, поэтому немедленно освободил голову от шапки и передал ее сыну. Тот принес подарок в школу, и юннаты сделали из нее чучело ежа. Оно, кстати, до сих пор стоит в той школе, в зоологическом кабинете, где учится сын директора овощной базы. Так что при первой возможности и желании вы с тем прежним «шепеоном» можете ознакомиться.

За этот год у Ховрашкевича выросли усы, и по этому поводу он постоянно философствовал:

— Так я вам скажу, странная природа. Вот моешь, бывает, руки красным, зеленым, розовым или желтым туалетным мылом, а пена все равно белая. Природа, уважаемые, это странная вещь. Вот возьмите меня. На голове волосы черные, под мышками, извиняюсь, черные, на груди, все знают, черные. Правда, случается, бывает, уже и седое. Но я его не выдергиваю. Так как выдергивание волос, то я вам скажу, чаще всего приводит к раку груди. Поэтому лучше его уже брить. Я это исследовал и, думаю, если у меня будет время, то обязательно буду писать на эту тему диссертацию… Так о чем же я? Ага! О выдергивании. Я не выдергиваю, если и случаются даже седые волосы. Я их легонько поджигаю. Но я, кажется, не об этом. Я о том, что на голове у меня волосы черные, под мышками, извиняюсь, черные, на груди, все знают, черные, а усы — рыжие…

Это, к слову сказать, была кратчайшая речь Ховрашкевича.

Зарумянился и Чулочек. Он еще больше удобрился, и с пояса начал свисать, по его собственному и сокращенному выражению, «энжир», что в переводе на доступный язык означало: неприкосновенные запасы жира. У Чулочки и Майолики неожиданно началась переоценка их вкусов, и они категорически отказались от розового цвета, а начали заниматься любовью еще в розовом — все подкрашивали. Оно выгорело на солнце и становилось таким, как раньше. В их квартире появилась розовая комнатная болонка Нюзя. Майолика немедленно вызвала из села маму, которая трижды в день на розовом шпагатике выводила Нюзю с розовым бантиком на шее гулять по склонам Днепра.

Адам Баронецкий-Кухлык неожиданно полюбил яблоки и съедал все, какие только приносила Ева. Сменилась немного и Ева Гранат. У нее у левого глаза появилась первая, едва заметная морщинка. Ева стояла перед дилеммой: сделать ли такую же под правым глазом или вывести эту под левым. Поскольку под левым не выводилась, Ева положила себе для симметрии сделать морщинку и под правым глазом.

Не изменился только Карло Иванович Бубон. Он ходил в тех же вельветовых штанах с двумя рефлекторами сзади, носил те же подтяжки и нарукавники, а Сидалковский, глядя на него, констатировал одно и то же:

— В одну реку дважды зайти нельзя, но можно зайти дважды в одни и те же штаны. — И, чтобы Бубон не сердился, спрашивал его: — Как ваш Демьян, Карл Иванович?

— Спасибо, уважаемый, — расцветал, как мальва под окном, старый Бубон. — Растет. На днях без бумажки выступил перед октябрями во Дворце пионеров.

— Это очень важно. Помните, Карл Иванович, ораторами делаются, поэтами рождаются. Везите его к морю и полощите камнями ротик. Желательно галькой. Она хорошо шлифует…

— Камешки ему ни при чем. Он у меня не заикается, — слился Бубон, сердито сплевывал в урну и громко закрывал за собой дверь.

С изменением внешнего и внутреннего облика «Финдипоша» изменился и Арий Федорович Нещадым. Теперь он даже в жару ходил только при галстуке, в хорошо выглаженном костюме, и кобылятинские псы боялись лаять на него, а только рычали, подбирая под себя хвосты, и исчезали в подворотнях. И то не у своих, а у чужих, чтобы не выдавать хозяина. Иногда Нещадима встречали не в Кобылятине-Турбинном, а в Киеве и тогда спрашивали:

— Откуда вы, Арий Федорович?

Беспощадным, многозначительно похлопывая по папке, словно там хранились документы изрядного государственного веса, говорил: «Приглашали в министерство». Но в какое именно министерство — он не уточнял. Ниже этой инстанции никогда не опускался.

Мама Карапет вывесила новое объявление и, говорят, нашла себе музыканта из ресторана «Дубки», игравшего там на тромбоне. Он был не лучше Сидалковского, но не так образован, и Мэри полюбила его с первого вечера, чтобы в последующие не тратить времени на знакомство.

Ия стала еще красивее, чем была, и, если верить Сидалковскому, постоянно моложе, потому что годы шли в противоположную от нее сторону.

— Ие! — восклицал Сидалковский и крутил ее, как солнце, вокруг себя. — Я вас не узнаю: вы сегодня моложе, чем были вчера.

Она, как и прежде, работала метрдотелем, но теперь переживала одну кампанию, неожиданно охватившую ресторан: «Чайовые — наше унижение». Ия боролась за кампанию, а ее официантки за унижение. Вечерами она спешила к Сидалковскому, словно загипнотизированная зрительница на сцену к гипнотизеру.

Все видные события в жизни Сидалковского, как правило, связывались с событиями в мире или в природе. Прибыл он в Киев в день большого затмения, в «Финдипош» посетил в дни переезда его в Кобылятин-Турбинный, а засчитали его на должность секретаря-референта в тот же день, когда на Нивки начали ходить поезда метро. Захеканая Ия примчалась к нему тогда, когда от ее дома к нему отменили трамвайный маршрут, а автобуса не пустили. Ей пришлось добираться пешком, потому что таксисты везти на такое короткое расстояние отказались даже при ее внешности и наличии туго набитого кошелька.

— Приветствую! — еще с порога сказала она. — Я вас предупреждала: за свою опрометчивость вы еще поплатитесь. У вас, Сидалковский, сын…

— Не сын, а скорее брат, — усмехнулся Сидалковский и добавил: — Брат по плоти, но не по крови. Не так ли? — спросил он и о себе подумал: «Итак, у Тамары сын. Ровно через полгода после появления штампа о регистрации брака в моем паспорте». — Значит, шестимесячный? — словно обрадовался Сидалковский. — Значит, гениальнее меня?

Сидалковский оптимизма не терял, он поздравил Тамару с блестящим успехом и попросил хоть раскрыть тайну, кому принадлежит этот прекрасный и невинный ребенок. Тамара, как всегда, молчала, а ребенок приветствовал Сидалковского криком «ура», не произнося при этом буквы «р».

— Время расплаты пришло! — уверенно сказал Сидалковский, написал заявление и понес в суд. — Я мог бы еще бороться за справедливость, но это ниже моего достоинства. Дети не виноваты.

Сидалковскому оставили возможность чувствовать себя на свободе, но эта воля была предоставлена ему в рассрочку. Когда же он об этом забывал, то Бубон дважды в месяц напоминал ему и, передразнивая Сидалковского, мстил за своего Демьяна:

— А как ваш Златоуст, уважаемый? Еще камешков в рот не берет?

— Не Златоуст, Карл Иванович…

— Ну, Демосфен!

— Не знаю. Называли без меня. Я к нему не имею никакого отношения, — отвечал Сидалковский.

— Уважаемый, — многозначительно говорил Карло Ивановичу и не без ехидства улыбался: — А я денежку все равно вычислил.

— Плата за благородство во втором поколении, — разводил руками Сидалковский. — Ничего не поделаешь: за благородство страдали все. — И платил Тамаре кредит в виде алиментов.