«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XVIII,

Стратон Стратонович больше всего боялся понедельника. Хотя юбилей у Карла Ивановича Бубона прошел, как говорил Ковбык, «без изобретений и осложнений», но все равно что-то тревожное угнетало его душу.

— От своих (так Ковбик называл финдипошивцев) — можно ожидать самого неожиданного, — постоянно повторял он, боясь запятнать свою служебную совесть.

Даже Ховрашкевич, к которому во время любых торжеств (а особенно юбилеев) приходят самые гениальные замыслы и идеи, которые впоследствии обходятся лаборатории «Финдипоша» резким снижением уровня спирта в бутылях, на этот раз, как ни странно, свое гениальное изобретение забыл. Дамские шапочки со световыми эффектами с помощью карманных батареек погасли в своем зародыше. Может, это произошло потому, что здесь началась физика, а компания «овладей смежной профессией» уже прошла мимо «Финдипоша», как весенняя гроза, а возможно, Михаил Танасович почувствовал в себе то, что и Ковбык: что-то тревожное и непонятное. Это их обоих удручало, а Стратона Стратоновича, по его собственному выражению, с самого утра даже канудило.

Он, словно перед очередной реорганизацией, робко садился в свое кресло, потом тревожно поднимался и давил непокорный паркет типа «самонадувная подушка» то в одном, то в другом месте. Ковбик ходил по кабинету, всем весом наваливался на новообразованные паркетные опухоли и с хряском вдавливал их на свои места, но они, как на беду, выстреливали опять то под столом, то под сейфом, разрисованным Чигиренком-Репнинским под морем дуб.

Стратон Стратонович выглянул в приемную. Маргарита Изотивна напоминала в этот момент Цезаря, потому что одновременно делала три работы: читала книгу, стрекотала на машинке и хлопала, как говорил Ковбык, языком. Зося сидела сбоку. На ее длинных коленях лежала лениво раскрытая книга, из которой она, кажется, знала каждую строчку наизусть.

— Беллетристика? В рабочее время? Ну и работа у вас! Где бы найти такую работу? — бросал свою любимую фразу Стратон Стратонович и делал вид, что сердится. — Зося, позовите ко мне Ховрашкевича, — сказал он и, встретившись со взглядом Маргариты Изотовны, нехотя добавил: — Пожалуйста.

Ховрашкевич зашел бледным, как импортное белило высшего сорта.

— Ночь прошла без сна и без радости, — угадал Ковбык, глядя на него.

— Звали, Стратон Стратонович? — вместо ответа спросил Ховрашкевич, которому тоже, очевидно, было не до шуток. Даже грустных.

Ковбик молча указал на стул и, подойдя к окну, приложил руку к груди.

— Или вас так конудит, Михалко, как меня, или нет?

Ховрашкевич эти слова расценил по-своему:

— Канудит, но не от того, что вы думаете.

— А о чем я должен думать? — резко обернулся Стратон Стратонович.

— А вы что, не знаете, что вчера случилось у Бубонов?

Стратон Стратонович остановился и на миг замер.

— Как всегда, что-то натворили? Что дерзнули больше, чем следовало, я и по вам вижу.

— За мной и Панчишкой приезжала милиция, — спокойно сказал Ховрашкевич.

— Какая милиция? Что? — Стратон Стратонович втянул голову в плечи. — Я так и думал! Вы ведь не можете без приключений. Что произошло? Только конкретно и кратко…

— Так я вам расскажу с самого начала…

— Конкретно и коротко, — перебил его Ковбик.

— Кто-то позвонил по телефону в медвытрезвитель и сообщил, что в доме Бубона пьяные устроили драку…

— А что вы сделали?

— Ничего. Мы просто сидели с Масиком и спорили…

— С помощью кулаков?

— С помощью аргументов…

— Чуяло мое сердце, что эти попойки когда-нибудь закончатся вытрезвителем…

— Но меня, как видите, не забрали.

— А Масика?

— И Масика тоже. Милиция извинилась и уехала…

Стратон Стратонович задумался.

— Может, ошиблись по адресу? — переспросил по паузе.

— Нет, старшина сказал, что приглушенный мужской голос сообщил: «В доме Бубонов сначала пили, а теперь дерутся», а потом назвал точный адрес.

Стратон Стратонович вздохнул:

— Как вы думаете, чья это работа?

Ховрашкевич пожал плечами. Ковбик нажал на звонок. На пороге появилась Зося.

— А позовите мне Ария Федоровича. Только не говорите, кто у меня, — приказал Стратон Стратонович. — А вы, — вернулся к Ховрашкевичу, — зайдите в это время дверь, — показал на четвертую, загадочную дверь Ковбык, сквозь которую, кроме него, никто никогда не входил. Там стояли холодильник, диван, небольшой журнальный столик и стул.

Арий Федорович Нещадым вошел с официальным, как бланк, выражением лица и холодным, словно сталь, взглядом.

— Вызвали, Стратон Стратонович? — переспросил он.

— Приглашал, — уточнил Ковбык. — Садитесь, пожалуйста. — поднялся из-за стола, поддернул штаны и взялся за сигарету. — Как вы добрались вчера домой?

— Спасибо, хорошо… А почему вы спрашиваете? Что-нибудь случилось? — Беспощадным насторожился.

— Случилось, — пыхнул дымом Ковбык. — К Карлу Ивановичу милиция приезжала.

— Я что-то слышал… Говорят, Ховрашкевич в вытрезвитель попал?

— Кто говорит? — Ковбик внезапно затормозил и посмотрел, выжидая, на Нещадима.

— Товарищи говорят… Чулочки…

— Так он, очевидно, с вами пошутил, Арий Федорович.

— Я вас не пойму, — поднялся Нещадым.

— А я вас тоже! Стратон Стратонович вдруг почувствовал, как в виске ударила кровь. — Милиция приезжала, но никого не забрала. Звонивший в вытрезвитель просчитался. Ни Ховрашкевич, ни Чулков не были пьяны… По крайней мере, их творческая дискуссия дракой не закончилась.

— Зачем вы мне это говорите? — Беспощадным побледнел и стал похож на глянцевую бумагу, на которой еще никто ничего не писал. — Это вы говорите своим любимцам. Ховрашкевич, например, если он есть на работе…

— Вы мне бросьте с этим! — Стратон Стратонович разозлился. — Я вам не позволю. Для меня в «Финдипоше» все одинаковы: и вы, и Ховрашкевич, и Панчишка, и Сидалковский, и Дульченко… Так что я попрошу…

— Простите, но так все говорят.

— Меня это не интересует, что говорят все. Меня интересует, что вы скажете! — На слове «это» Ковбык сделал упор.

— На что именно? Что за намеки? Не думаете ли вы, что в милицию звонил по телефону я? — прищурил Нещадым глаз.

Ковбик надкусил сигарету, но зажигать не торопился. Чело заросло и сверкало маленькими серебряными шариками. Мысли перегоняли друг друга, как кони на ипподроме, но он не видел ни одной, на которой можно было бы остановиться. «Все интуиция меня не изменяла. Я еще утром чувствовал, что должно что-то случиться. Надо что-то делать… Но что? Стратон Стратонович еще раз подтянул штаны, словно это придавало ему силы и уверенности. Теперь он уже был убежден, что звонок в милицию — дело рук Нещадного, но как ты это докажешь? Интуиция — еще не доказательство.

Зачем нужен был этот звонок Нещадиму? На что он рассчитывал? Попадется ли Ховрашкевич, прекратятся эксперименты, и Нещадным займет его место? Нет. Ему это не нужно.

Скорее, это было очередное покушение, но не на Ховрашкевича, а на него, Ковбика. На Ковбика как руководителя «Финдипоша».

— Что это вы молчите? Нечем крыть? — Беспощадным обнаглел и пошел в наступление, помня, что это лучшая оборона.

Ковбик приблизился к нему вплотную и, опершись обеими руками на стол так, будто собирался вскочить на коня, посмотрел прямо в глаза Нещадиму. Тот не выдержал его взгляда и отвел глаза.

— Я не собираюсь молчать, Арий Федорович… Вы ошибаетесь…

— Простите, Стратон Стратонович, но и я вам скажу…

— Вы уже сказали ясно и ясно… Это вам не в первый раз, — резко перебил его Ковбик. — Но запомните — всему когда-нибудь приходит конец. Моему терпению тоже. Я человек принципиальный — это все знают.

— Простите…

— На этот раз дело гораздо серьезнее, чем вы думаете, — Ковбык не давал Нещадому и передохнуть.

Арий Федорович еще больше пополотел и вдруг снова присел, ухватившись руками за краешек стола.

— Но я извиняюсь не потому, — Нещадным начал заикаться. — Вы меня в это дело не впутывайте. Это вам не удастся. У вас нет никаких улик.

— Вы так думаете?

Стратон Стратонович выигрывал время. Он знал, что клин выбивают клином. Лучший метод спровоцировать и его, но тем самым Ковбык и под собой подрезал сук, на котором сидел. "Ваш голос записан на магнитофон", — так и хотелось бросить эту фразу Нещадному в лицо. Ковбик знал, что сейчас, в этот момент, этого было бы достаточно, чтобы Нещадный раскололся окончательно. Но он на такое не шел, просто не мог. Ему было противно. Противно спускаться до Нещадимового уровня.

— Я считаю, — не спеша, продолжал Ковбик, — что моя служебная совесть будет нечиста, если вы немедленно не подадите заявления и добровольно не оставите «Финдипош», — продолжал Ковбык таким тоном, будто в «Финдипоше» уже всем известно, что в милицию звонил именно Неща.

— Что вы этим хотите сказать? — Арий Федорович пронзил Ковбика холодным кинжальным взглядом, в котором любви к своему начальству уже не было.

— Я этим сказал все, что хотел сказать. Это для вас единственный и на данном этапе лучший вариант… Не заставляйте меня, — Ковбик чеканил каждое слово, — предпринимать административные меры. На раздумья я вам не даю ни минуты, ни секунды. Вот вам бумага и ручка…

— Но вы не имеете права…

— Тогда я этот вопрос выношу на местный комитет, — и Ковбык подошел к стене, оглянулся на Нещадима, приложив палец к кнопке электрозвонка.

— Простите, но мне кажется… — Беспощадным начал перебирать пальцами свою черную папку. — Это еще нужно расследовать.

— Вот мы сейчас и приступим к расследованию, — Ковбик вернулся и изо всех сил нажал кнопку. Электрозвонок громче, чем когда-либо, словно по нему ударили двойным током, зазвонил в приемную. — Единственное я вам хочу сказать, Арий Федорович: после этого расследования наши дороги разойдутся, как расходятся в поле жатки. Вы меня поняли?

Ковбик вытащил свой янтарный мундштук. Сердце перегонять пот, кажется, перестало. Стратон Стратонович дышал равномерно и грамотно, Арий Федорович смотрел на него и повторял одно и то же:

— Я так этого не оставлю.

— Это ваше дело…

В дверях появилась голова Зоси.

— Позовите немедленно Карла Ивановича, Сидалковского и Чулков.

Зося захлопнула дверь.

— Я протестую! — вдруг воскликнул Нещадым.

— Против чего? — Ковбик сделал вид, что удивился.

— Против несправедливости.

— Мы ее еще не установили. Может быть, эта справедливость на вашей стороне, Арий Федорович. Честно говоря, я хотел бы, чтобы именно так произошло, — Ковбик почувствовал себя на коне. — Мне с вами не хочется расставаться. Боюсь, такого, как вы, помощника у меня больше не будет… — Ковбик после холодного душа на голову Нещадима начал лить тепленькую водичку.

— Вы меня издеваетесь. Вы смеетесь прямо мне в глаза!

— Что вы, Арий Федорович, возьмите себя в руки. Я вас просто не узнаю. Вы повышаете голос. Вы кричите!

— Это клевета! Вы хотите все повернуть против меня! Свалить с больной головы на здоровую…

— Ну знаете, — Ковбик покрылся красными, как пион, пятнами. На Нещадиме были только белые. — Ну, это уже выходит за пределы! Может, вы будете возражать… — Ковбик не договорил. У Нещадима вдруг сдали нервы.

— Это софистика! — крикнул он. — Это уже знаете, как называется?

— В софистике я не разбираюсь, а вот в интонациях голоса… Поэтому, дорогой мой, не кричите, не горячитесь, пожалуйста. Я это делаю, прежде всего, в ваших интересах.

— Вы хотите избавиться от меня, чтобы остаться со своими любимцами и подхалимами!

— Еще одно слово, товарищ Нещадный, — и вы уже не сможете подать заявление даже по собственному желанию. Сейчас я еще для вас кое-что могу сделать. Точнее, не для вас, а ради ваших двоих детей. Ковбик так крепко сжал мундштук, что дым из сигареты сквозь него больше не поступал.

Он еще раз нажал кнопку и чуть не вдавил ее в стену. В кабинете появилась испуганная Маргарита Изотовна.

— Где Бубон, Чулков, Сидалковский?

— Зося побежала. Они сейчас…

— Не надо… Не надо, — вдруг поднялся Нещадым и схватил Стратона Стратоновича за руку. — Это я звонил… Пьяный был, Стратон Стратонович. Выпил больше, чем следует… Простите. Не помнил себя. Характер такой глупый у меня. Я борюсь, но…

Он не договорил. В кабинет вошли Карло Иванович и Сидалковский.

— А Чулочка, как всегда, опаздывает? — бросил в коридор Стратон Стратонович. — Сидалковский, притащите этого лентяя за шиворот, и немедленно.

— Для вас что дисциплины не существует? — поинтересовался Ковбик у Чулков, когда тот наконец вошел. — Теперь я могу согласиться с Арием Федоровичем, что вы разрешаете себе все. Отсюда и нездоровые разговоры: Ховрашкевич — любимец Ковбика. Чулочка — любимец Ковбика. Кто здесь еще мой любимец: Сидалковский, Грак или Баронецкий? Кто, Арий Федорович? — Стратон Стратонович сел и кивнул, позволяя это другим. — Товарищи, местком собрался по очень серьезному делу. Арий Федорович доложил мне, что в воскресенье, во время юбилея у Карла Ивановича, случилось, как в армии говорят, чепе. Я это чувствовал и потому вас, Панчишко, спрашивал, все ли было хорошо, не случилось ли чего-нибудь. Вы заверили меня, что все прошло нормально. А вот Арий Федорович только что сказал мне, что у вас что-то случилось!

— Но у нас действительно ничего не случилось, Стратон Стратонович, — вмешался Бубон.

— Вы так думаете, Карл Иванович? А вот Арий Федорович думает по-другому.

— Я так думаю, — неуверенно произнес Бубон.

— А вот Арий Федорович признался мне, что позвонил в медвытрезвитель и вызвал к вам, Карл Иванович, милицию, потому что там поднялась потасовка…

Под потолком кабинета вдруг присела муха и замерла. Ковбик сделал паузу и прислушался. Где-то над Кобылятином-Турбинным пролетел самолет. В могучей груди Стратона Стратоновича, словно отбойный молоток, колотилось сердце.

— Так это вы… вы? — первым начал заикаться Бубон. — Вы эту драку, уважаемый, придумали?

— Арий Федорович после некоторого вступления меня заверил, что он, как всегда, был очень пьян и не помнил себя, — объяснил Ковбык.

— Простите, Стратон Стратонович, но это…

— Одну минутку, Арий Федорович. Сейчас дадим слово и вам. Я просто хочу ввести людей в курс событий, о которых вы мне рассказывали.

— Но…

— Без «но». Давайте без «но», а то мы так далеко зайдем. Надеюсь, вы не отказываетесь от своих слов?

— Простите, но это…

— Сядьте. Вы всегда вели себя как образцовый и дисциплинированный товарищ. Я вас не узнаю. Так вот, я и товарищей спрошу: почему вы, Панчишко, устроили драку с Ховрашкевичем у Карла Ивановича на квартире?

— Какую драку? Ели-сваи!

— Чулочек, не ругайтесь. Не мог же Арий Федорович просто так звонить в милицию? Почему? — тихо повторил Стратон Стратонович, но это короткое «почему» прозвучало как выстрел. — Кто из вас бился? Вы, Сидалковский?

— Нет, — твердо и уверенно ответил тот. — Драка украшает жизнь, но уродует лицо.

Ковбик махнул рукой, мол, сейчас не до ваших цитат, и вернулся к Масику:

— Вы, Панчушка?

— Я уже говорил.

— Вы, Карл Иванович?

— Уважаемые, это дикость… До такого додуматься…

— Ясно, — перебил его Стратон Стратонович. — Драки никакой не было. Был звонок, была милиция и, простите, Арий Федорович, произошел пшик. Фокус не удался — факир умер… Что вы скажете на это, Арий Федорович?

— Но… но когда я покидал дом Карла Ивановича, пьяный Ховрашкевич схватил за грудь Панчошку, а Карло Иванович…

— Уважаемый, — поднялся с места Бубон. — Мало того, что вы испортили моей жене именины… Теперь вы…

— Что же тогда выходит, Арий Федорович? Выходит, та же канистра со спиртом?!

— При чем здесь спирт?

— А притом, дорогой мой, как вы любите высказываться, что в свое время вы пытались попоить меня, сплетничая, мол, я пьяница, и собирались свести меня в Глеваху… Мне кажется, этот случай еще свеж в вашей памяти… Вы меня тогда умоляли, падали на колени. Я вас не уволил. Теперь вы, Арий Федорович, выбрасываете еще одного «конька». Вы хотели… Впрочем, зачем вам объяснять, что вы хотели… Вы это прекрасно и без нас знаете… Вы хоть бы постыдились Карла Ивановича — этого товарища, прекрасного специалиста своего дела. Вы осмелились бросить тень на его славное семейство, на его…

Сентиментальный Бубон вдруг не сдержался, и по его круглым щекам потекли слезы благодарности и любви к мудрому и чуткому Стратону Стратоновичу.

— Мне кажется, — продолжал Ковбик, — что хоть один приказ об увольнении и я когда-то должен подписать. Можете считать, Арий Федорович, что это время пришло. Искренне советую вам искать работу.

У Нещадима удлинилась челюсть. Галстук скрутился, как изоляционная лента на солнце.

— Я вас в последний раз предупреждал. Вас и Чадюка. Варфоломея, как своего приятеля, уволили вы, вас уволю я. До суда, думаю, дело не дойдет. Хотя, если не успокоитесь, я вам в этой гарантии дать не могу. Вас, Сидалковский, попрошу оформить всю необходимую документацию: протокол и решение местного комитета. Думаю, что местком поддержит администрацию?

— Единогласно! — сказал Сидалковский.

— Но это сговор. Это шантаж! Я доберусь! Я еще добьюсь своего! — вдруг Нещадым сполз и на глазах собравшихся начал стареть. Он стал таким старым, что финдипошивцы не узнали бы его сейчас, если бы не одежда. Беспощадным тщательно свернул какие-то свои бумаги, положил их в папку и, резко горблясь, вышел из кабинета.

— Дела временно передайте Сидалковскому, — бросил ему вслед Ковбык. Дверь захлопнулась.

— Я так и чувствовал, что это работа этого желчного типа. С такими мордоворотами, Карл Иванович, лучше не связываться. А вы его еще кровяными бифштексами на своих именинах кормите, — Стратон Стратонович затянулся и на время задержал дым в своей мощной, широкой грудной клетке. — Вот и не верь после этого во френологию. По его же морде видно, что там благородство и не ночевало.

Сидалковский вышел.

Когда за ним захлопнулась дверь, из своего тайника показалась голова Ховрашкевича.

— Вы все слышали, Михалко? — спросил Ковбик.

Тот утвердительно кивнул головой.

— Ваше счастье, что старшина милиции — не родственник Нещадима или Чадюка. Боюсь, ваши опыты продолжались бы в вытрезвителе. — Стратон Стратонович победно подтянул штаны и подошел к окну, распахнув его настежь. — Надо хоть кабинет проветрить. Вот после этого и не верь во френологию. Нет, френология — это наука, хоть вы, Ховрашкевич, и не признаете ее. С несчастной рожей благородным не будешь.