«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ II

Утро в «Финдипоше» в этом году начиналось совсем не так, как в прошлом. В прошлом году он мог начинаться самостоятельно, а теперь ему нужно было сначала зарегистрироваться в прошнурованной и пропечатанной книге на каждой странице. С появлением этой книги Арий Федорович Нещадым спрятал свою «луковицу» в глубь штанов и больше не стоял на стыке двух коридоров. Во-первых, в этом уже не было нужды. Во-вторых, коридор здесь, как в казарме, имел больше дверей, чем окон, так что сквозь них в любую минуту мог вскочить финдипошивщик и незаметно для Ария Федоровича исчезнуть в своем кабинете. Лестницы их тоже не могли издавать, потому что эти к музыке имели примерно такое же отношение, как слон к тульскому самовару. Правда, Ховрашкевич вынашивал идею обновить музыкальность финдипошивской лестницы, даже пошел с этим в Ковбик.

— Дорого нам эта роскошь обойдется, — сказал Стратон Стратонович, ко всему относившийся очень настороженно.

— Так я вам скажу, можно дешевле, — объяснял Ховрашкевич. — Стоит только купить проигрыватель, несколько пластинок, поставить все это под лестницу и подключить…

— А для чего? — удивился Ковбик.

— Как — для чего? — в свою очередь удивился Ховрашкевич. — А музыка вообще для чего?

— Ну, знаете! — Стратон Стратонович поддернул штаны, словно готовясь к нападению. — Музыка под лестницей…

— Так я вам скажу…

— Ничего вы мне не скажете, потому что этого вертепа я вам не позволю!

— А Михаил Танасович прав, Стратон Стратонович, — поддержал Ховрашкевича Нещадым. — Музыка нужна нам не для эстетики, а для дисциплины. Чтобы знали: опоздал, ступил на первый шаг, нажал на ступеньку — магнитофон включился. А оттуда мелодичка… Скажем, такая: "Скажи мне, чего я опоздал… Скажи, на что показалось это мне?" — пропел Арий Федорович. — А это уже для нас сигнальчик: пока товарищ поднимается на второй этаж, мы его у лестницы и подождать может. Или пригласить в кабинет и поинтересоваться: «А чего это вы, дорогой, опоздали?»

— А что вы за музыку туда поставите? Стратон Стратонович сделал первый круг вокруг стола.

— Классика, — поспешил Нещадым, зная о консерватизме Ковбика.

— Я думаю, это нужно сделать посезонно, — поддержал Ховрашкевич, который вообще не мог не поддержать какой-либо идеи, даже бессмысленной. — Согласно времени года, Стратон Стратонович. Весной, например, можно поставить… А если хотите, то поквартально, — вдруг предложил Ховрашкевич, зная, что слово «поквартально» Ковбику больше нравится, чем «времена года».

Стратон Стратонович молча пошел вокруг стола на второй виток.

— Весной, я думаю, можно поставить мелодию: «Снова цветут каштаны, днепровская волна бьет». Или: «Половина сада цветет, половина увядает»…

— А летом? — Ковбик сделал вид, что заинтересовался,

— Летом?.. Летом можно эту, как ее…

— «На огороде ива обильная», — подсказал Стратон Стратонович.

— Можно и вербу, а можно Почему дуб не зеленый? Осенью — «Надо идти к осени».

— А зимой? Что вы поставите зимой?

— «Когда поезд вдаль загрохочет».

— Нам поезд без вашей музыки в печенках сидит, — посмотрел сквозь окно на полосатый, как зебра, шлагбаум Стратон Стратонович.

— Можно "Как услышишь ночью край моего окна"…

Стратону Стратоновичу показалось, что Ховрашкевич над ним насмехается, резко затормозил на месте, вернулся к Михаилу Танасовичу и сердито сказал:

— Что это вам, детский сад или солидное учреждение? Вы бы лучше наукой занимались. Никакой музыки… Арий Федорович, я вас попрошу, что-то посолиднее. Мажорами и минорами трудовой дисциплины еще никто не поднимал, и мы не станем.

— А то не совсем так, — неожиданно вспыхнул Ховрашкевич. — Я вам, Стратон Стратонович, докажу, что музыка, то…

— У вас бабушка есть? — перебил его грубо Ковбик.

— Нет, а что…

— Жаль. А то я хотел вас к ней послать, чтобы вы ей разъяснили, что такое музыка под лестницей.

Так же жизнь выдвинула на свет брошюрованную книгу и три чернильницы, которые, словно циклопы, теперь каждое утро просвечивали насквозь служебную совесть каждого финдипошивца. Этот новый порядок, неофициально именовавшийся законом «Трех чернильниц», и придумал на следующий день после разговора о музыкальной лестнице Арий Федорович Нещадым. Ховрашкевич искренне завидовал Нещадиму, потому что Ковбык не возражал против этого предложения. Книгу и чернильницу дополняла еще одна ученическая ручка и два пера марки «рондо». Ручка приводилась в движение не самостоятельно, а при помощи сотрудника Финдипоша, который, как только прибывал на работу, ставил в журнале свой автограф. Заведующей чернильницами и пером Ковбык назначил безжалостную к мужчинам Маргариту Изотовну Дульченко. Новое занятие ей очень понравилось. Больше, чем секретарь, потому что в этом деле она имела неограниченную власть над мужчинами, которые, помимо всех своих природных пороков, оказалось, еще и систематически опаздывали. Дульченко не шла ни на какие компромиссы. Она никому не прощала и никого не слушала, кроме, конечно, Стратона Стратоновича, которого Маргарита Изотовна уважала, но только как директора Финдипоша, не больше.

Поскольку работы у нее почти не было, то между разговорами о негодяях-мужчинах и комплектацией рецептов и советов она иногда еще брала телефонную трубку и кричала через диктовую перегородку, сделанную лучшими мастерами Кобылятина-Турбинного под звуконепроводящий термопластик:

— Стратон Стратонович! Возьмите трубку. Как будто не слышите, что вам звонят…

Стратон Стратонович снимал трубку, заслонял рукой микрофон и сердито кричал через дикт:

— Вы бы, Маргарита Изотивна, хоть для близорука спросили, кто звонит. Зачем же я вас там посадил?

— А я знаю?!

Закон «Трех чернильниц» внес, безусловно, большое оживление в работу «Финдипоша» и очень положительно влиял, в частности, на самого изобретателя — Нещадима — и Маргариту Изотовну. Теперь Дульченко приходилось приходить в «Финдипош» раньше всех: проверять, есть ли в чернильницах чернила, не поломаны ли пера, а тогда, закрыв сейф, ежедневно сносить тот весь комплект на первый этаж, ко входу, и класть на тумбочку. В книге посещения Маргарита Изотивна расписывалась первой. Потом приходил Карло Иванович Бубон, точный, как старый хронометр, после него — Зося Чудловская, Адам Кухлик, а уже тогда — Нещадым.

Арий Федорович почти всегда прибегал, как спринтер: потный, запыхавшийся. Но на этот раз случилось хуже. Арий Федорович схватил ручку, вмокнул в чернильницу, и его лицо побелело, как у первоклассника у доски. Чернила была зеленая! Он посмотрел на часы: пять минут с секундами в десятые. «Опоздал. Всего на несколько минут», — с ужасом подумал он. Маргарита Изотовна, не скрывая сардонической улыбки, ждала, что же будет дальше. Этими чернилами расписывалось только двое: Сидалковский и Чигиренко-Репнинский. Иногда для смеха, как говорил Ковбик, ставил свою подпись и он. Но это было редко. Преимущественно тогда, когда собирался за опоздание для профилактики сделать кому-то противоречие, как образно выражался он. Или когда Арий Федорович докладывал, что, судя по книге посещения, трудовая дисциплина в «Финдипоше» падает на глазах, как кривая по надоям.

— Или яблоки в осеннем саду, — добавлял Стратон Стратонович и обещал Арию Федоровичу разобраться, видя в этом намек и на себя.

Красные чернила входили в свои права после девяти часов пятнадцати минут (эта чернильница стояла до тридцати минут десятого). Пользовались нам, как правило, тоже двое: Ховрашкевич и Чулков. Они и теперь приходили позже всех, при этом оправдывались, что и уходят с работы тогда, когда уже никого нет, значит никаких книг и чернильниц признавать не хотят.

— Мы не чиновники — мы ученые, — доказывал Ховрашкевич Стратону Стратоновичу, и в этом его робко и сокращенно (только кивком головы) поддерживал Панчишка.

Поэтому фактически этот закон действовал только на его отца — Ария Федоровича Нещадима. Поэтому в эту позорную для себя минуту он положил цель с чернильницами покончить. А между тем как-то нужно было юлить.

— Голубенька, — умолял он Маргариту Изотовну, — позвольте фиолетовым… Как исключение… У меня веская причина… Задержался в министерстве…

— Министерства так рано не работают…

— Вчера задержался… Допоздна сидел… Спать лег перед утром… Проспал… Жена не разбудила… Я вас умоляю, голубушка… Иначе мне не простят и не простят. Здесь же все против меня… Кроме вас. Вы же знаете, Маргарита Изотивна…

— И не просите. Ничего не будет, — Дульченко вернулась и сделала первые два шага на второй этаж. — Подождите Стратона Стратоновича. Он скоро придет. Если позволить — пожалуйста, расписывайтесь хоть всеми цветами.

Арий Федорович, смеявшийся только по субботам, да и то в високосный год, неожиданно засиял улыбкой, как вычищенный до блеска ботинок Сидалковского. От удивления Маргариты Изотовны задрожали руки:

— Вы?

— Я!

— Не надо, — попросила она.

— Что — «не надо»? — переспросил Нещадым.

— Так смеяться не надо, — тяжело вздохнула она. — Я все равно не позволю.

— Но я вас прошу. Хотите, дорогая, на колени перед вами стану? Это же удар по моему престижу! Сегодня рухнет мой авторитет…

— А если вас на коленях передо мной кто-то увидит, не рухнет? На что вы меня, Арий Федорович, толкаете? Передо мной на коленях еще ни один мужчина не стоял, а если бы и стал… Вы же знаете, я бы ему не поверила.

— Голубенько…

— Вы хотите, чтобы я нарушила закон? Вы же сами меня учили: «Будьте принципиальны». А теперь хотите, чтобы я нарушала? Я ведь дисциплинированная. Прихожу на работу раньше всех вас, чернильницы выставляю. А вы опаздываете. Немного, но на две-три минуты почти каждый день. Вот и сегодня… Вот мокрые все…

— Дорогая, — Арий Федорович умоляюще заломил руки. — Не кричите так громко: Зося и Карл Иванович услышат.

— Пусть слышат, но чернил из той чернильницы я вам не дам. Сами законы вводите, вот и соблюдайте их!.. А что же получается: вы пишете законы для подчиненных?..

— Это не законы, многоуважаемые. Это пока на правах инструкции.

— Я в этом не разбираюсь. Мое дело маленькое, как и зарплата. Сказали так делать — я так и делаю. Лучше спешите, вот уже Сидалковский уходит. И Чигиренко-Репнинский скоро будет.

Беспощадным взял ручку, еще раз обмакнул ее в чернильницу и оставил после себя первый зеленый след. Как гусеница. Через час он сидел в кабинете Стратона Стратоновича.

— Необходимо что-нибудь новое придумать, — настаивал Арий Федорович.

— А чего, журнал, кажется, неплохая штуковина, — ответил Ковбык, еще не зная, в чем дело.

— Видите ли… В основном там расписываются те, что и без книги уважают дисциплину…

— Что же вы предлагаете?

— Думаю, нужно поручить Ховрашкевичу, чтобы он разработал новую систему…

— Да система будет действовать не раньше одиннадцати часов дня, — бросил Ковбык, хватаясь за сигарету.

Арий Федорович иронии не понял, потому что сам пользовался другим средством — ехидством, и поэтому никогда не мог понять, когда Ковбик говорит серьезно, а когда в шутку.

— А все же, как же быть с чернильницами, Стратон Стратонович?

— По-моему, мне все равно. Да будет так, как вы хотите. Но чтобы дисциплина не падала. Я на вас полагаюсь полностью, — дипломатично закончил Стратон Стратонович.

— Я чернильницы ликвидирую, — твердо сказал Нещадым. — И книгу тоже.

— Книгу бросьте в огонь, — почти крикнул ему в спину Стратон Стратонович. — Это было всегда модно…

Беспощадным креснул зубами так, что из них полетела эмаль, и выскочил в коридор. Возле его кабинета стоял небольшой рост, похожий на пингвина человечек, попавший каким-то чудом на Юг, и здесь его долго сушили на тараню.

— Вам кого? — спросил холодно Нещадым.

«Пингвин» вдруг сморщился.

— Мне товарища Сидалковского.

— Напротив. Читать надо уметь, дорогой, — указал пальцем на табличку Арий Федорович.

Сидалковский сидел и аккуратно выписывал буквы. У него был такой красивый почерк, что ему завидовал даже Чигиренко-Репнинский, который писал всеми почерками, но так, как Сидалковский, не умел. Недаром финдипошивцы за это прозвали его после первого же написанного протокола человеком с хорошим почерком и избрали главой местного комитета «Финдипоша». В дверь постучали.

— Да, — крикнул Сидалковский и про себя дернулся: «Несут кого черти. Написать план не дадут».

На пороге в сером крапчатом костюме и большой грузинской кепке стоял уже знакомый нам «пингвин».

— Слушаю вас, — сказал Сидалковский и отложил ручку в сторону.

— Я от Славатия Мурченко, вот записочка. Моя фамилия Грак. Евмен Николаевич Грак, — представился он и снял грузинскую кепочку, из-под которой выпорхнули, как две летучие мыши, огромные уши.

«Уши Мидаса», — подумал Сидалковский. Грак тем временем перебирал в руках кепочку с такой скрупулезностью, словно собирался там что-нибудь найти. Евграф развернул записку и еще раз взглянул на Грака. Тот как будто решил себя показать целиком, гордо и независимо поднял голову. «Наполеончик. Торс отличных пропорций. Объем груди сантиметров 76. Размер головы — 52, рост — 148, вес 32 килограмма вместе с заправленной авторучкой, — мерил его Сидалковский с ног до головы. — Интересно, за счет чего достигается такая мужская красота? Что-то в нем есть от коня Пржевальского. Челюсть оттянута. Ложкой, видимо, не пользуется, редкие блюда хлебает так».

— История повторяется! — произнес вслух, выбрасывая записку в плетеную урну.

— Что вы сказали? — вытянулся в рупор Грак и наставил "мидасовые уши".

— Как уверяет Мурченко, мой молочный брат, вы идете по моим следам, хотя размер ботинок у вас больше. Что вы умеете? — спросил секретарь-референт (такую официальную должность занимал в «Финдипоше» Сидалковский) и новоизбранный глава месткома.

— Видите ли, я по профессии ветеринар…

— По диплому, — перебил Сидалковский. Грак ему не понравился — такие маленькие ростом люди всегда задорные и коварные, хитрые и льстивые, — а потому решил с ним не очень церемониться: — Лизать умеете?

— Простите, доктор, как лизать? — робко переспросил Грак.

Сидалковский еще раз взглянул на него: «Размер ботинок, как для его роста, велик. Носки острые и направлены в противоположные концы. Видно, натура беспокойна, нагла и уверена в себе. Интересно, каков он в плавках? Зачем я его раздеваю?»

— Как вы сказали, доктор?

Такое обращение Сидалковскому импонировало. «Во мне, черт возьми, что-то такое есть!»

— Я вас спросил, умеете ли вы лизать?

— Я, простите, вас не совсем понимаю, — Грак ковырнул ботинком паркет.

— Не делайте этого, — заметил Сидалковский. — У нас недавно был капремонт. Если вам не очень нравится слово «лизать», — внимательно взглянул Граку в глаза — он тотчас опустил их, — скажем деликатнее, хвосты на поворотах умеете заносить?

Грак некоторое время собирался с мыслями. Оправившись, он взглянул на Сидалковского теплым инфракрасным взглядом.

— Простите, доктор. Извиняюсь, снова вырвалось. Слово «доктор» у меня паразит… Я почти всех так называю…

— Можете называть меня просто: Сидалковский. Хотя можете и доктором. Это у вас неплохо получается. Сразу видно, что в художественной самодеятельности участвовали, Сидалковский выпрямился и показал Граку свои физические данные, тогда сел прямо на стол. В такие минуты он всегда нравился себе. А на фоне Грака даже постепенно начал влюбляться в себя. Жаль, нет напротив зеркала… — Как у вас с пропиской? У нас пригородная зона…

Грач замялся. Лицо его набрало цвета розового фламинго. "Ангел с розовыми ушами", — подумал о нем Сидалковский, взял ручку и нарисовал розового чёртика.

— Все ясно, прописки нет. Девушки нет, дома нет, надеюсь, долгов тоже нет.

— Есть, — этот звук, казалось, только вырвался из Граковой глотки, ударился о небо и застрял между редких и немного гнилых зубов.

«Видимо, орехи шелушит, как белка. Лучше бы морковь ел. Как кролик. Так не беречь зубов, — возмущался мысленно Сидалковский. — Да и не очень чистит. На болгарской пасте экономит, а харьковская таких зубов не берёт. Вставил бы пластмассовые. Есть же отличные пластмассовые зубы. Не хуже натуральных. Ходить с такими зубами? Неужели люди потеряли чувство хорошего?

— Так что у вас, кроме диплома, конечно? — повторил вопрос Сидалковский.

— Девушка, — Грак застенчиво опустил глаза и, артистически наклонив голову, замер.

«Неплохо, — оценил Сидалковский. — Интересная кадра. Ковбику может понравиться».

— У меня есть девушка, — громко повторил Грак.

— Не кричите так. Я прекрасно слышу, — поднял автостопом руку Сидалковский. Грак удивился и пожал плечами. — Не подчеркивайте это. Если вы ее любите, то забудьте немедленно. Немедленно забудьте! Слышите, Грак?

У Грака расширились зрачки, как диафрагма в фотоаппарате в пасмурную погоду.

— Как так — забыть?

— А вот так, — поднялся Сидалковский. «Мэтр восемьдесят. Разогнулся — метр восемьдесят два с половиной». Где-то внизу стоял Грак. — Ваша девушка не местная. Дома у нее нет, прописки, как и у вас, нет. Она едет по назначению в деревню. А вы не хотите… Там она выйдет замуж за механизатора широкого профиля. Вас, Грак, забудет. Будет воспитывать детей. Полноценных, здоровых, румянощеких и немного чумазых. Заведет хозяйство. Ездить в столицу. Чаще, чем вы здесь, будете ходить в театры. Кстати, будет ездить на своей машине. Механизаторам продают в первую очередь. Будет посещать цирк, оперу, музеи, балет на льду. Вы же будете сидеть в Киеве или Кобылятине-Турбинном. Женитесь на дочери отставного полковника или… Здесь их вокруг столицы — как спутников вокруг Земли. А может, вам повезет больше других — возьмете дочь генерала. Род войск для вас, думаю, не имеет никакого значения. Будете бегать по мебельным магазинам. По знакомству, через грузчиков, будете доставать импортную мебель. Для красоты и эстетики советую брать немецкие, но они с опилок. Не шумящая, а прессуемая из опилков. Для крепости берите румынские. Впоследствии женщина потащит вас по художественным салонам. Там вы будете покупать разноцветные свечи, позолоченные канделябры, то есть подсвечники. Пить вечером горячий кофе под музыку со световыми эффектами. Возможно, повесите пару старых икон, два-три вышитых полотенца. Генерал подарит вам магнитофон. Достанете парочку бобин. Жена нацепит вам на грудь позолоченного крестика. Его и яркие японские плавки с широким поясом будете носить в Ялте или в Евпатории, на пляже. Потом вам Крым надоест. Вас потянет в Карпаты. Позже в Прибалтику: Палангу, а может, в Дубулту. Со временем и это приестся. Захочется вам на свободу, в пампасы… Но у нас пампасов нет.

Грак не спускал с Сидалковского глаза и возвращался за ним, как флюгер по ветру.

— Я не оракул, не комиссар Мегре и не Агата Кристи. Не смотрите на меня так, Грак. Ума здесь немного нужно. Была бы ваша девушка дом, вы бы уже пришли к нам с полноценным паспортом и пропиской. По крайней мере, заверили бы меня, что прописка через месяц-два… А так нет. Правда, нет?

— Нет, — вздохнул Грак.

— Тогда слушайте меня. Вы мне начинаете нравиться. У вас есть что-то от адъютанта. Это то, чего мне не хватает. А природа, как вы знаете, не любит пустоты. Тогда садитесь и слушайте, — не унимался Сидалковский. — Что у вас есть?

— Диплом…

— Не перебивайте, Грак. Я философствую. Дипломы теперь у всех есть, — он себя не уточнил. — А вот уху варить умеет не каждый. Даже те, что оканчивают университеты или академии. Вот как вы, например. Вы умеете варить уху?

— Какую уху?

— Рыбью: двойную, тройную или обычную, одинарную. С уткой или с курицей на дне котла…

Грак поднял плечи так, будто на них уже появились адъютантские аксельбанты.

— Ясно. Нет жизненного опыта. Этого ни одно учебное заведение не дает. А рыбу вы хоть ловить можете? Удочками?

— Никогда не пробовал. Может, и смогу.

— Вы что, в степи под Херсоном жили, Грак?

— В степи. Река у нас на лето высыхала.

— С такими данными в Финдипош вам, Грак, попасть просто невозможно. А дух из бутылки, — процитировал Сидалковский Стратона Стратоновича, — вы выпускать умеете? А-а, пардон. Вы не знаете, что это такое? Скажем проще. К образным ассоциациям вы, вижу, не привыкли. Как вы пьете? Только честно…

— Я не пью…

Теперь настал черед Сидалковского удивляться:

— Совсем?

— Я глотаю, — тихо добавил Грак.

«У теленка пробудился дух», — подумал Сидалковский.

— Как это вы глотаете? — Брови у него заломились и приняли вид морских чаек в полете.

— Очень просто. Хотите, я вам этот фокус покажу с водой?

— А чего ж, — заинтересовался экспериментом Сидалковский.

Грак порывисто взял графин и налил в стакан воды. Граммов сто-сто двадцать пять, не больше. Грак поднял стакан на уровень глаз, тогда широко раскрыл рот и внезапно вылил жидкость в отверстие. «Адамово яблоко» дрогнуло только раз, как воло у индюка.

— Интересно, — Сидалковский выровнял брови. — Никогда не видел, чтобы так пили. Ну-ка, позвольте, — он налил и себе и вылил. Дыхание забило. Вода выплеснулась на пиджак и потекла по подбородку. — Черт побери, так утопиться недолго. — Сидалковский закашлялся. — Но нашему патрону, между нами говоря, этот фокус может понравиться. Для оригинальности пьете ли привычка?

— Я не могу переносить водочный дух, но иногда выпить просто, понимаете, необходимо. Вот и приходится… Поэтому я и глотаю, а потом уже пьянею.

— Заочно! — усмехнулся Сидалковский. — Это уже хуже. И быстро вы пьянеете?

— В зависимости от дозы, — мял кепку Грак.

— А конкретнее?

— Если двести пятьдесят граммов, без закуски, то через пятнадцать минут.

— И что вы после этого делаете?

— Как что? — не понял Грак.

— Лизетесь драться, варнякаете о политике, выражаете недовольство начальством, целуетесь или пристаете к женщинам?

— Если есть возможность, ложусь спать.

— Для компании вы не самая лучшая кандидатура. А если выпивка с закуской?

— Если с закуской, то пьянею через полчаса, не позже. Я свой организм знаю.

— А от поллитра?

— Пол-литра, признаться вам, никогда сам не выпивал.

«Дурной вопрос, — проснулся в Сидалковском внутренний голос. — У него пол-литра не уместится». Евграф подошел к окну.

Грак снова принялся ковырять паркет — на этот раз носком правого ботинка.

— Слушайте, а вы пуговицы случайно не откручиваете?

— Каких пуговиц?

— Обычных. На пиджаках. Во время разговора. Берете так товарища за пуговку и начинаете крутить…

— А что, это тоже нужно уметь в «Финдипоше»?

— Не обязательно. Так, как не обязательно ковырять ботинком паркет…

— Я вас понял, — сказал Грак.

Сидалковский присел, пририсовал еще одного чёртика. Поставил между ними знак уравнения и строго посмотрел на Грака.

— С такими данными, как у вас, Грак, далеко не уедешь. Придется жениться. У нас есть хорошая кандидатура. Я не говорю красавица — по чисто психологическим соображениям. Потому что женщина, как и кино, при более близком знакомстве часто разочаровывает. Так что лучше думайте, что плохая, а придете, познакомитесь — она окажется гораздо лучше, чем вы воображали. Но я вам этого не гарантирую. Зато у нее есть особняк и, кажется, проворная лодка. Итак, набирайтесь мужества, Грак, и перевоплощайтесь. Для вас, думаю, это не сложно сделать. С понедельника свататься не будем. Трудный день. Приходите во вторник. Завтра суббота. Устройте со своей любимой прощальный вечер, но вином не спайте. Не оберетесь слез, если она вас действительно любит… Воскресенье посвятите другому — научитесь варить уху и наживлять червей. Подчитайте кое-что о поведении рыб. Знаний таких, как у Сабанеева, от вас не требуется, но если очень хотите у нас работать, научитесь отличать линку от молодого карпа, а карася от рака. На этом будьте! Жму вам вашу могущественную руку. Советую купить эспандер и набираться сил. До новых встреч, Сидалковский красиво поднял над головой руку и попрощался.