«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XIV,

Когда в «Финдипоше», казалось, стихли бури и все вроде бы стало на свои места, в загадочном и неприступном доме Чудловских, стоявшего, как мы уже знаем, на окраине Кобылятина-Турбинного, события только разворачивались. В жизни нашей часто так случается, когда вокруг нас творится что-то непонятное и загадочное, мы же не в силах ничего изменить даже тогда, когда невольно сами становимся участниками этих событий. Так случилось и с генералом: он всем своим существом чувствовал, что с того времени, как на его двор ступил этот «микромаршал» и завоеватель Зоси, как мысленно назвал зятя Филарет Карлович, тесть потерял покой, а приобрел патентованный венгерской фирмой напиток, который не давался. Ноксирон делал свое черное дело — убаюкивал на часок-другой генерала, зато зять стал неусыпным. Он с утра до вечера носился под высокими заборами тестя с заступом в руках и копал подворье то в одном, то в другом месте. Зачем уже спокоен и уравновешен Цербер, и тот частенько поглядывал на своего новоиспеченного родственника с намерением лишний раз перекроить ему штаны. Это бы он, конечно, сделал, но ему не разрешали традиции в доме Чудловских — своих кусать запрещено.

Сам Филарет Карлович ходил по двору, как передвижная телебашня, смотрел сквозь очки, которые он одевал только тогда, когда что-то хотел подробно разглядеть, и не спускал, как и Цербер, глаз со своего зятка.

— Что вы, до холеры, копаете? — спрашивал он, не вынимая трубки-носогрейки изо рта.

— Вспыхиваю и рыхлю землю.

— Но это еще рано. На дворе же, извините, июль. А то делают только весной.

— Ничего, не помешает и летом, — Грак обнаглел окончательно и вел себя так, будто здесь хозяином был уже не Филарет Карлович, а он.

Удивленная и наивная Зося тоже не спускала глаз со своего мужа, но ничего возразить не могла. Потому молча плакала и на работу появлялась с двумя солидными мешками под глазами. Маргарита Изотивна в этом находила подтверждение своего тезиса: всем женщинам замужество — не жизнь, а ад, и советовала Зосе «оберегать себя от мужчин».

— Все они бездушны деспоты и эгоисты. На свете еще нет такого мужчины, который был бы достоин нас, женщин. Я всех их ненавижу и не люблю.

Зося в ответ клевала носом: сон сваливал ее с длинных ног.

— Что он с вами делает? — по секрету интересовалась Дульченко, но Зося молчала. — Я расскажу обо всем Стратону Стратоновичу, — угрожала она.

— Для чего? И что вы можете ему поведать? — испуганно вскакивала Зося с дивана, как нервный транзитный пассажир, болезненно реагирующий на каждый ночной гудок или прикосновение милиционера. — Что вы можете ему рассказать?

— Я найду что!

В этом Зося не сомневалась: Маргарита Изотовна могла легко придумывать какие-либо рассказы, как и рецепты, если ни того, ни другого не было под руками. Поэтому Зося во второй раз решила обратиться к Сидалковскому, которого уважала и относилась к нему так же набожно, как к романам о настоящих рыцарях.

— Евмен продолжает копать, — сообщила она. — Иногда закапывается с головой. Теперь говорит папе, что хочет во дворе иметь артезианский колодец. Может, вы с ним снова поговорите? Папа очень сердится. Говорит, что он ненормальный.

Сидалковский, положив крест-накрест руки на груди, молча слушал ее, хотя по всему было видно, что не очень внимательно. Но Зося этого не замечала. Легкая улыбка и красивые глаза Евграфа излучали столько доброты и доверия, что Зося вдруг умолкла и готова была броситься ему в объятия (чтобы он их распростер), забыться, а в то же время иссушить и слезы.

— Зося, — утешил ее. — Евмен вполне нормальный. Есть у него один не очень современный недостаток — он любит приключения. Кстати, как и я. Он ищет золото.

— Где? В нашем саду под фруктовыми деревьями?

— Представьте себе, Зосенька. Представьте себе. Он так наивен, а потому и убежден, что кобылятин-турбиновский Клондайк в вашем саду… Его трясет «золотая лихорадка».

— Но откуда такие сведения? Это о папе ходят легенды, что он очень богат и золото, но то неправда, Сидалковский, то вымысел. У нас только и золото, что на пальцах…

— Я вам верю, Зося, но физический труд еще никому не мешал. Пусть Грак поработает. Человек живет мечтой — не разбивайте ее, потому что тогда придет разочарование и проза. Поверьте мне, Зося.

Зося ему верила.

— Вскоре он и сам успокоится, вспомните меня, — бросил ей вслед.

Когда за Зосей захлопнулась дверь, Сидалковский стал в позу адмирала Нельсона перед боем и задумался. Сразу о нескольких вещах. Что это за монета, которую генерал зашил в пиджак? Что за карта, найденная в генеральском погребе? Куда идти: немедленно двинуться к Чудловским или на перемирие с Карлом Ивановичем Бубоном, совпадающим с днем рождения Мацесты Елизаровны?

Беспокоило его загадочное поведение Грака и Евы Гранат. Первый искал сокровищ, о которых где-то пронюхал, второй — приключений, без которых, очевидно, не могла жить. Сегодня он должен был встречаться с Ией и отправить письмо и лекарство матери в Вапнярку. Ковбик требовал путевок и командировок. А еще Сидалковский думал о встрече киевского "Динамо" с мюнхенской "Баварией".

У Сидалковского в голове все перемешалось, как карты в колоде. Он не знал, с чего начать и куда уйти. Игра вроде бы началась, но он уже успел набрать лишних карт. Теперь представилась, кажется, возможность ходить, однако он не знал, из какой именно. Карт, как и мыслей, было много: все разные — ни одной парной…

Ему вспомнился тот вечер, когда Грак во второй раз согласился занести заявление в загс. Все в доме Чудловских были радостны, возбуждены. Даже вечно мрачный и загадочный Филарет Карлович походил тогда на человека, который поставил перед собой какую-то определенную цель и вроде бы достиг ее. Жизнерадостный и оптимистично настроенный Грак напоминал австралийскую канарейку, которая, наконец, акклиматизировалась, привыкла к клетке и теперь начала вытихивать курским соловьем.

Филарет Карлович, пьяный от счастья или от коньяка, наклонялся все время к уху Сидалковского и шептал ему намеками, что он обо всем догадывается: Сидалковский, мол, не тот, за кого себя выдает. И он его все равно любит, как родного сына, и хочет ему сделать маленький презент, как он говорил, с жестким ударением на первом «е»

— Вы мне на ночь оставьте пиджак, — говорил Чудловский, — у вас немного рукава отряхнулись. Тезя подлатает.

Это Сидалковскому не совсем понравилось, но в принципе он не возражал, хотя никаких «обшарпанных» рукавов у себя не замечал. Спать он остался у генерала… Испытывал, как он говорил, шестым чувством, что здесь что-то не так, что эта вечерняя загадочность к утру должна была проясниться. И не ошибся.

Проснулся Сидалковский от скрипа двери. На пороге в домашних туфлях, с пиджаком в руках стоял Чудловский. Он таинственно приблизился к стулу, повесил на его спинку пиджак, и заметив, что Сидалковский открыл глаза, сказал шепотом:

— Придете домой, распорете плечо и вытащите то, что я вам туда зашил. Это мой презент…

Сидалковский с нетерпением возвращался в Киев. Ему все время казалось, что сегодня электричка не едет, а ползет, а этот непонятный предмет мозолит ему плечо и раздражает своей загадочностью душу. «Что там? Что там? Что там?» — выстукивали на стыках колеса электрички.

— Черти и что, — выругался, как всегда, Сидалковский, нанял на вокзале такси и помчался со всех сторон к себе.

Сняв пиджак, он вывернул его и принялся ощупывать плечики. Действительно, под одним из них было зашито что-то круглое, похожее на пуговицу. Сидалковский горел от нетерпения. Торопливо распорол ватную подушечку — и вдруг с нее на пол упала золотая царская монета.

— Для полного счастья у меня еще не было только золота, — Сидалковский поднял монету и, не зная, что с ней делать дальше, дважды подбросил на ладони.

В дверь постучали. "Кого там несет так рано?" — подумал он и пошел открывать.

На пороге стояла Ия. Она, очевидно, только что вышла из парикмахерской и хотела показаться Сидалковскому во всей своей утренней красоте и обольстительности. Ия пахла духами, весной и далекими воспоминаниями о настоящей любви. Но Сидалковский думал о своем — Ия сегодня его не интриговала. Он пустыми глазами смотрел на ее напудренное лицо, прическу, похожую на соломотряс, из которого можно было сделать два огромных парик для Бубона и один для его жены.

— У тебя что, перегорел электрозвонок? — спросила она, чтобы хоть как-нибудь нарушить это удручающее молчание.

Сидалковский подошел к выключателю, включил его: света действительно не было.

— Тебе нравится мое платье? — повернулась Ия перед ним, демонстрируя свои женские прелести, которые были четко подчеркнуты новым платьем, плотно облегавшим ее формы. Платье, как и пиджак Сидалковского, переливалось такими жгуче-серебряными блестками, что Евграф прищурился и немедленно схватил черные очки.

— Вот платье, — сказал он, наигранно обнимая его за плечи. — Одних блесток на всю мою люстру хватило бы.

Ия счастливо ухмылялась.

— А что вы скажете на это? — не удержался Сидалковский и подбросил золотую монету на руках.

— На зубы? — прозаически спросила Ия и тем самым задела Сидалковского за болезненное.

Он взглянул ей в глаза, как на витрину магазина, и сам себе сказал: «На витрине одно, а под прилавком другое».

— Сидалковский, нам нужно поговорить, — это прозвучало холодно и предостерегающе.

Сидалковский не любил такого ледяного тона.

— Только не сейчас. Меня ждут подвиги и «Финдипош».

Расстались тоже холодно. Сидалковский поймал себя на том, что смотрит на Ию как на давно знакомую кинокартину, в которой неожиданно вместо ожидаемой героини появляется другая и, оттеснив Ию назад, предстает перед ним крупным планом. «Ева, — догадался Евграф. — Это Ева!» Обняв для приличия Ию за плечи, тихо сказал:

— Не сердись. К вечеру…

И вот сейчас он находится в своем кабинете. Стоит, красиво скрестив руки на груди, и смотрит куда-то за горизонт. Затем решительно подошел к телефону и набрал номер.

— Это вы, супергений? — спросил он Грака. — Не могли бы вы украсить своим присутствием мой кабинет?

— Что-нибудь важное?

— В основном для вас. Чтобы вы не мучались, пока будет пересекать коридор, коротко скажу: я на пути к вашему Клондайку. Первая жар-птица… Вы крепко держитесь за столик?.. Так вот, повторяю: первая жар-птица у меня в руках.

Грак бросил трубку и через секунду уже был в кабинете Сидалковского. Держался он независимо, надменно, нагло улыбался, будто спрашивая: «Ну?» Сидалковский свысока взглянул на него и сказал:

— Смотрю на вас, Грак, и у меня создается впечатление, что золото, которое вы ищете в усадьбе Чудловского, уже у вас.

Сидалковский сразу хотел сбить с него тщеславие. Он не мог терпеть людей, которые еще вчера ползали перед тобой на коленях, а сегодня держатся свысока и смотрят на тебя так, будто ты одолжил у них деньги и забыл отдать. Слова о золоте подействовали на Грака, как холодная вода за шею вместо теплой.

— Садитесь, Грак. И советую придвинуть стулья поближе. Разговор будет тет-а-тет и в основном перейдет на шепот. Как в погребе. Вы еще этого разговора не забыли?

Грач насторожился, его «мидасовые уши» удлинились, и он стал напоминать летучую мышь во время полета. Он умел разбираться в оттенках голосов, как Сидалковский в людях. Грач должен раскрыться. «Трусы, как и ежи, раскрываются в тот момент, когда их спрыскивают хорошей горстью воды», — Сидалковский сунул два пальца в маленький карманчик, нащупывая монету, и посмотрел на Грака. Тот немного изменился на лице и теперь сидел тихо и настороженно, словно перед прыжком через Цербера в первый день сватовства в усадьбе Филарета Карловича.

— Вы, Грак, прекратите свое существование, как и ваш предшественник, Наполеон, на Лене.

— Я тебе уже говорил, доктор, на Елене, — бесцеремонно поправил его Грак.

— Не перебивайте, Грак. Придет тот день, когда историю вашей жизни будут писать следователи, я же буду писать им характеристики на вас. Вы будете умолять у меня их розовеньких, как ангелы. Я же…

— А в чем, собственно, дело, казачье? — перебил Грак.

— Дело в золоте, которое вы ищете. Вы приметил, Грак. Вы не умеете ориентироваться ни во времени, ни в пространстве.

— Да в чем дело? — занервничал Грак.

— А вот в этом, — Сидалковский положил перед ним золотую монету стоимостью десять копеек.

Грач заморгал глазами и так растерялся, что начал глотать воздух, как окунчик на льдине.

— Вы приметил, Грак. Если вы не хотите стучать в дверь, держите совесть в чистоте.

— Но ты мне советовал выбросить ее на помойку. Ты же сам говорил, что совесть — это мое проклятое прошлое…

— Не всю, Грак. Кое-что нужно оставить и потомкам. Или у вас уже нечего оставлять? Молчите. Тогда скажите, что вы ищете в садах Семирамиды?

— Не знаю…

— Ай-яй-яй, Грак! Как вам не совестно. Вы, оказывается, хуже, чем я допускал в своем воображении. Даже от человека, который так круто изменил ваши следующие биографические данные, и то вы скрываете. Вами управляет злой гений, Грак. Вы действительно не кончите на Лене. Ваш путь лежит на Голгофе.

— Я тебе честно говорю: не знаю. Может, золото, а может, бриллианты.

— Ладно, тогда скажите, зачем оно вам, если это, конечно, не ваш фамильный секрет? Зная вашу натуру, уверен: в государственную кассу вы их не сдадите. Делиться с ближним, насколько я понимаю, вы не собираетесь. Я на роль ближнего не претендую. Золото меня, Грак, не интересует. Даже на зубы. Во-первых, на зубы у меня уже есть, а во-вторых, я — это не вы, Грак. Я свои зубы, как моряк противень, в чистоте держу. Но буду с вами откровенен: приключения я люблю. Без хороших приключений, как без красивых женщин, жить не могу, — Седалковский умолк и, повернувшись к Граку, посмотрел так, будто выстрелил прямо в лицо. Он сидел молча и, казалось, внимательно слушал.

Сидалковский не мог разобраться ни в себе, ни в Гракове. Его тянула к Евмену какая-то загадочная, непонятная сила. И это несмотря на то, что в этом человеке собрался целый букет негативных типов. А может, то, что их отличало с Сидалковским? Может, то, чего не хватало самому? Евграф как романтик хотел меньше жизни, чем приключений, а Грак наоборот — был гораздо ближе к практицизму, чем Сидалковский к своей воображаемой романтике. А может, Гракова покорность, необходимость иметь возле себя этакого нагловатого и в то же время послушного человечка, который, когда надо, не реагировал даже на самые язвительные реплики?

Евграф вернулся назад к окну и спросил:

— Вы меня слышите, Грак? Романтик хочет многое от жизни. Он хочет многого от мира, рожденного в его воображении. Как вам, я не очень сложно говорю? Вы меня понимаете, Грак? Впрочем, я и забыл: у вас же высшее образование и диплом с отличием!

— Я тебя всегда понимал. Что ты хочешь от меня? Чтобы я с тобой поделился золотом, если найду?

— О боже, — артистически заломил Сидалковские руки и посмотрел в высоту. — Вы приметил, Грак. Приметил, а не супергений. Раньше я был о вас гораздо лучшего мнения. Ни золото, ни бриллианты, которые вы ищете во дворе этого загадочного типа, извиняюсь, вашего тестя генерала Чудловского мне не нужны. Меня интересует только сам процесс. Золото я вам отдам. Оно вам больше нужно, если вы его когда-нибудь найдете. Впрочем, где вы его ищете?

— По всему двору…

— Чем вы руководствуетесь?

— Пока интуицией.

— А надо?

— Если бы знал, где надо, там бы и рыл, — яростно огрызнулся Грак.

— Нужно под зданием Цербера, — поднялся Сидалковский.

— Как? — удивился Грак. — Но на карте…

— Что на карте?

— Какие-то странные отметки. Их так просто не расшифруешь.

— Где карта?

— А зачем она тебе? Карту нашел я.

— Знаю, — сказал Сидалковский, хотя на самом деле ничего не знал и вел диалог на ощупь. — Но, чтобы расшифровать ее, для этого ветеринарного образования мало. Даже если она удостоверена дипломом с отличием.

Грач молча полез в портфель, долго там копался и наконец вытащил ее на свет. Она была желтая, как лицо Бубона от испуга.

— Давайте, Грак, сюда. Я найду золото. А Зося вам сшьет сумку и начнет заготавливать сухари. Пани Виленская к вам приедет, — беря карту в свои руки, продолжал он. — На меня можете не рассчитывать. О карте генерал знает? — пристально разглядывая карту, поинтересовался Сидалковский.

— Нет. Думаю, это не его карта.

— Чем руководствуется наш отечественный Шерлок Холмс, когда так думает?

— Видишь, доктор, — склонился Грак над картой. — Генерал, как мне кажется, совершенно ни о чем не догадывается. Если бы карта была его, он немедленно бросился бы в погреб, в тайник…

— В то самое, где вы впервые прошли стажировку как будущий претендент на камеру предварительного заключения?

— Хватит тебе паясничать. Хочешь слушай, а не хочешь… Словом, там, где я впервые делал подкоп, ничего не изменилось. Генерал в тайник не лазил. Значит, он не знает о ее существовании…

— Я очень рад за вас.

— Перестань насмехаться, а то не буду рассказывать. Ты без этих реплик не можешь. Ты их всегда бросаешь только мне. А попробуй их бросить Стратону…

— Грак, это я делаю в основном только для вас. Вы видите, как я вас люблю, несмотря на то, что у вас так много негативного… Вы мне дорог, как вашему тестю генеральский поношенный мундир. Но давайте поближе к делу. Вы считаете, что карта не генерала. Я тоже так считаю. И знаете почему?

— Нет.

— Если бы карта была его, он сразу о вас догадался бы. И поинтересовался бы, где вы его взяли. А ведь он этого не делает и даже не догадывается. Не так ли? — Сидалковский взял ключ и захлопнул дверь изнутри. Тогда подошел к столу и развернул старый пергамент, завернутый Граком в современный целлофан.

— Видно, из старого барана или козла кожа, — бросил ему Грак.

— Это вам виднее. Я по домашним животным не специалист, сельхозакадемий не кончал. Меня сейчас интересует не кожа, а содержание карты, Грак.

Некоторое время Сидалковский смотрел на карту молча с видом опытного капитана, которому никакие рифы не страшны.

— Мда-а. Здесь, Грак, без экспертов не разберешься, — он смотрел на прописные, красиво выведенные черные буквы и на два ярко-красных крестика. Впрочем, зачем мы тратим время еще и на описание карты, когда у нас сохранилась ее фотокопия. — Здесь какие-то плохие буквы, Грак. Вы это заметили? — Сидалковский подсунул карту поближе. — Вы когда-нибудь видели такую пиратскую карту?

— Никогда.

— Не видел, Грак, и я. При чем здесь «роза ветров»?

— Какая "роза"? — переспросил Грак.

— Вот, Грак, — показал Сидалковский карандашом. — Вот и есть «роза ветров», определяющая скорость ветра в румбах. Вам, Грак, повезло. Первое — что встретили меня, второе — что попали в такую семейку, как Чудловские. Грак, вы должны целовать меня. В какую семью я вас устроил! И как вы теперь мне за это платите? Чем? Своей неприязнью, если не сказать больше — пренебрежением? Генерал не таков. Он гораздо щедрее. Он отблагодарил меня и в то же время оценил вас. Вам цена — десять копеек, Грак. Не бойтесь и не делайте этого идиотского выражения. Вы ведь не дослушали до конца. Десять копеек, но каких? Золотой, Грак. Это золото подарил мне генерал.

— Честное слово?

— Честное слово, Грак. Так и сказал: это вам презент, Сидалковский. Правда, за что именно — не уточнил, но это само собой разумеется — он счастлив: лучшего зятя для его дочери и не придумаешь. Я рад за вас, Грак, две победы в одном бою… Вы эти дни не тратили даром…

Грач не реагировал. Уши его то сокращались, то вытягивались. Он думал вслух:

— Значит, у генерала есть золото?

— Где вы копали, Грак?

— Везде, под яблонями, под грушами, подкапывал погреб, тротуар. Дед ужасно ругается и все спрашивает, что я копаю. Карта, видимо, действительно не его… Он бы сразу догадался…

— Так, может, лучше, Грак, если и тесть узнает? Не мешает вам, да и сам копнет раз-другой лопаткой. Можно подключить госкомиссию, экспертов, подбросить техники, динамита которого. Экскаваторы. Теперь есть даже шагающие… Судя по газетам, в наше время почти в каждом дворе что-то находят.

Грак смотрел на Сидалковского и хотел разобраться, где он насмехается над ним, а где говорит всерьез.

— Вы, я чувствую, против тестя. Третий лишний. Не так ли, Грак? Я с вами согласен. Будем копать вдвоем. Я не против, но позволит ли нам это делать генерал? Впрочем, вы копаете, я занимаюсь расшифровкой. Итак, до завтра, Грак. Эту ночь вы можете спать спокойно. К стуку в дверь не прислушивайтесь, — Сидалковский завернул пергамент в целлофан и положил карту в сейф, дважды повернув ключ. — Здесь надежнее. Привет Филарету Карловичу. Встречаемся в субботу утром. Сегодня я иду на оперативную задачу к Еве, завтра к Карлу Ивановичу на перемирие, а послезавтра к вам. С киркой и ломом. Прощайте, Грак. Целуй меня Филарет Карлович.