«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XXVI,

— Когда я выпиваю или даже держу сигарету в руках, стараюсь, чтобы все это было красиво, Грак, элегантно, — эти слова Сидалковского были, очевидно, вершиной его философского отношения к жизни. — Я пью не так, как вы, Грак. Я пью по-европейски. А что вы делаете? Вы когда-нибудь ставили напротив себя зеркало? Советую поставить и, выпивая, взглянуть на себя. Вам должно стать стыдно. Впрочем, извините… Я забыл, что такое чувство, как стыд, тоже незнакомо.

Грач молчал. Он, не говоря ни слова, носил хворост, готовясь к прощальному ужину, на который были приглашены спиридоновские руководители. Было дано соответствующее указание деду Трифону: наловить вдоволь рыбы для нужной ухи, в которую для привкуса собирались бросить еще и курицу…

Главе колхоза понравилась "Мегацета", и он еще не терял надежд откупить ее у Грака. Тот хоть и не имел на нее никаких прав, но пообещал согласиться продать колхозу амфибию.

— Вот мы приехали на этой амфибрахии, — Сидалковский ударил рукой по корпусу «Застенчивой красавицы». — Урод, а не машина. Дракон с Галапагосских островов. Но ее можно украсить, покрасить, снять этот лягушачий цвет. Нет, Грак, жизнь нужно украшать самой. Его нужно делать хорошим. Думаете, у вас Зося плохая? Ошибаетесь, Грак Чудловский! Так вам, кажется, больше нравится, хоть вы поначалу были и против такой фамилии? Большинство больших, Грак, были малы, но имели большие, двойные фамилии… Но сейчас я хочу сказать вам о Зосе. Снимите с нее ту мини-юбку. Мини-юбочка для Зоси — не интрига. Не с такими ногами интриговать мужчин. Поверьте мне.

Грак, не разгибаясь, продолжал заниматься своими делами, выкладывая из Мегацеты остатки продуктовых запасов и, казалось, не слушал Сидалковского. Но Евграфу, судя по его выражению на лице, и не нужны были слушатели. Он, скорее всего, говорил сам себе. Говорил вдохновенно и был уверен, что и хорошо.

— Моду нужно диктовать самому, Грак. Хорошее — всегда модное. Поверьте мне. Взгляните на меня, черт бы вас забрал с вашими ондатрами! Что вы там у них проверяете? Оставьте их в покое — Ховрашкевич проверит без вас. Не берите на себя так много. Что-то оставьте и людям… Вот вы искали несуществующего золота, Грак. Хотели им себя украсить, содержательно обогатить. Я же себя украшаю и обогащаю сам. Без золота. Используя свои природные данные. С точки зрения моей — думаю, бывшей, потому что теперь, Грак, признаюсь вам, у меня несколько иные планы, подруги Ии, я немного старомоден. Она же современна. По ее словам получается, что я не способен слепо, как котенок, подражать моде. Но он этого не понимает: я могу, но не хочу. Я сам себе законодатель мод. Она не понимает, что мода — это те же пассаты: приходят и уходят. А слепо подражать всем — мне не разрешает этого делать мой интеллект. Слышите, Грак? Интеллект! Скажите, а у вас есть интеллект? Молчите, Грак. А я не молчу: у меня он есть. Вот чувствую. Именно поэтому никого не подражаю и не копирую…

— Кроме Европы, — бросил первую послеполуденную реплику Грак. — У тебя все европейское: одежда, манеры, взгляды, даже окно на кухне — и то выходит в Европу…

— О боже, Грак! У вас желчи больше, чем совести и знаний. Эта желчь когда-нибудь вам будет стоить жизни. Если вы немедленно не начнете ее экономить. Смотрите, потому что расплывется, и тогда не помогут даже лучшие представители отдела реанимации. Вы хотите меня дослушать или нет? Я хочу закончить свое мнение. Я одеваюсь просто, элегантно, но с шиком. Я чувствую себя. У меня к этому прирожденный талант. Я знаю себе цену. Без скромности я нравлюсь многим, потому что умею это делать. Вы не обижайтесь, Грак, но вы бездарны. С вашими наполеоновскими данными вы могли пойти гораздо дальше. Но у вас данные есть, а талант — ничуть. Вы хрестоматийный отличник. Гении, запомните, отличниками никогда не были. Поэтому вы не гений, Грак. Вы супергений!

— Тебе, Сидалковский, до твоей одежды еще только лайковых перчаток не хватает, — закрывая клетку с ондатрами, бросил вторую реплику, Грак.

— Фу, Грак. Мне за вас стыдно! Вы совсем не чувствуете эпохи. Сегодня не конец девятнадцатого столетия. Здесь вы уже подражаете своей жене, уродзоне Чудловской. Я носил бы лайковые перчатки, галстук-бабочку и котелок на голове. Это мне бы тоже подходило, я в этом не сомневаюсь. Но ведь не та эпоха, Грак! То, что вы предлагаете, приравнивается к черному фраку, в котором вы вдруг появляетесь на пляже Евпатории или Алупки. Но сегодня, Грак, к вашему сведению, еще раз подчеркиваю, не та эпоха. — Сидалковский взглянул на себя в ветровое стекло «Мегацеты». Лицо его горело на солнце, как стоп-сигнал.

— Ты рыцарь фразы и идей, — без всякой, казалось, связи со словами Евграфа произнес Грак и умолк, так и не успев развить свое мнение.

К ним на велосипеде приближался незнакомый: худощавый и долговязый, как баскетболист запаса. Он будто не ехал, а просто сидел на высоком сиденье велосипеда и время от времени отталкивался ногами от земли. Мальчик был двадцать пять лет и такой желтый и прозрачный вид, что вечером мог сойти за привидение. Глаза большие, выпуклые и невероятно голубые. Таким глазам позавидовали бы все красавицы мира. В них четко отражался окружающий вид и, если присмотреться пристальнее, можно было увидеть даже отражение Сидалковского в ветровом зеркале "Мегацеты".

— Вот, — бросил парень на землю какие-то тряпочные свертки, забыв даже поздороваться. — Голову передали. Говорили повесить. Где именно, дед Трифон знают…

Сидалковский молча развернул транспаранты. И на одном и на другом белыми буквами кто-то красиво вывел: «Въезд запрещен! Идут ВОЕННЫЕ МАНЕВРЫ!» Даже Евграф невольно позавидовал неизвестному автору с хорошим почерком.

— Как вы думаете, Грак, что это за намеки? Вы в этих словах не улавливаете никаких ассоциаций? Впрочем, извиняюсь, вы ведь совсем не способны к ассоциативному мышлению. Это вам от природы не дано…

— Сидалковский, тебе не кажется, что ты хам?

— Слово «хам» у вас с прописной или с строчной буквы? — спокойно переспросил Сидалковский.

— С малышки, а что?

— Если с малой, то я, как бывший филолог, хочу обогатить ваш скудный словарный фонд. На свете существует более мягкое слово — «нахала». Но и это грубовато, будет свидетельствовать разве что о вашей невоспитанности. Откуда это у вас? Вы ведь теперь воспитываетесь в такой семье! Да и под мудрым руководством Стратона Стратоновича вы работаете меньше полугода, и уже так густо его копируете. Я понимаю, первый признак любви — это подражание. Но ведь не делайте этого так слепо. Вы ведь не Ховрашкевич. Тем более что вы Стратона Стратоновича не любите. Признайтесь, мне вы можете довериться?

Грак махнул рукой и принялся скручивать в рулон лозунги. Седалковский присел на траву, но тут же возбужденно вскочил:

— Вы помните, что нам сказали в Кобылятине-Турбинном, когда «Мегацета» появилась на улице?

— Нет, а что?

— Не начались ли маневры?

— А какая связь между маневрами и нами?

— Не вами, Грак. Не вами, а вот этой материей, на которой такими замечательными белыми буквами стоят выписанные суровые оговорки. Так хорошо даже я бы не написал. Поверьте мне, Грак.

— Ладно. Да будет и так. Но какая связь?

— Я, думаю, самый прямой. Эти лозунги немедленно нужно вывесить, но где именно? А вот и дед Трифон, — показал Сидалковский рукой на густые камыши, где высунулся острый нос дедовой плоскодонки.

На дне лодки, сверкая серебристо-золотистой чешуей, трепетали, пытаясь выскочить через невысокий борт, сплетни, красноперы, линочки и караси. Отдельно, важно и с достоинством, лежало несколько щуков, как говорил дед Трифон, и полдесятка оклен с широкой темной спиной.

— Намучился с этой рыбой, съедят его мухи, — пожаловался Трифон Сакович, вытаскивая лодку за нос на берег. — Нет рыбы. Совершенно нет. Перевелась. А когда-то было… Бросишь, бывало, заостренную палку в реку, а она стоит! Рыбы была тьма-тьмущая…

— Дед, — не дал ему кончить Грак, но его тоже перебил Сидалковский.

— Грак, вы заметили, как я сморщился при первом же вашем слове?

— Да хватит тебе. Не болтай, Сидалковский, — разозлился Грак.

— М-да, товарищ Грак. Академии дают, к сожалению, только образование и иногда дипломы с отличиями, а что такое культура, вежливость, интеллигентность — этого там, по-видимому, не учат, даже во время коротеньких лекций или семинаров. Зачем эта демонстрация, Грак? Зачем вы подчеркиваете свою невоспитанность? Будьте скромнее. Что за слова: «дед», «не болтай»… Это что, весь ваш словарный фонд?

— Ну, хватит, доктор. Мне надоело твое шутовство. Неужели ты не можешь быть сам собой?

— Вы хотели, Евмен Николаевич, спросить у Трифона Саковича, для чего вот эти лозунги? Не так ли?

— Ну, да. Ну и что?

— Вот и спрашивайте. Вы же выпускались не из детских школ, а из академии.

— Мне это уже надоело, Сидалковский…

— Это я уже слышал. А теперь готов умолкнуть и послушать вас и Трифона Саковича. Что это за лозунг, Трифон Сакович? — будто подавая Граку пример вежливого обращения, сам спросил у деда.

— А-а, вот? — показал костлявыми пальцами дед Трифон. — Значит, нужно идти на Макарову поляну. Почему Макарову? Говорят, когда-то давно там какой-то Макар на полянке повесился. Оттуда и название. Там, мама, и ужинать будем. Мать, и какое-нибудь начальство приедет. Это всегда так. Как только транспаранты цепляют — жди начальства из района. Выпивка будет, — закончил свой монолог дед Трифон.

— Теперь вам, Грак, ничего не угрожает, — улыбался Сидалковский, когда они перешли на Макарову поляну, а при въезде по обе стороны развесили: «Въезд запрещен! Идут ВОЕННЫЕ МАНЕВРЫ!»

Но не успел ветер как следует натянуть транспаранты, а со стороны села уже донесся грохот машины.

— Кто-то едет, — сообщил Грак.

Трифон Сакович приложил челноком ладонь к уху и уверенно сказал:

— Иван Андреевич едут с Карпом.

— А почему с Карпом?

— Так только Карпо ездит. Когда Иван Андреевич за рулем, у них машина идет нежно и не урчит. А этот лоботряс всегда гонит.

Дед Трифон не ошибся: на лужайку, куда Сидалковский и Грак по указанию Трифона Саковича перегнали «Мегацету» и поставили палатку, выскочил газик. В кабине сидели четверо: три головы — председатель колхоза, председатель сельсовета, глава сельского потребительского общества — и шофер Карпо.

— Ну что, ребята, — приговаривал Дмитрий Афанасьевич, пожимая каждому руку. — Замочим вашу, как ее… амфибию — и по рукам?

— А теперь знакомьтесь. Ивана Андреевича вы уже знаете… Впрочем, его только знает Евмен, — вспомнил Чудлло. — А вы, Сидалковский, незнакомы. Это наш глава колхоза…

— Зеркальный, — подал рыхлую и большую руку упитанный человек, у которого шея в диаметре равнялась голове.

"При таких данных галстук необязательно завязывать на шее", — подумал о нем Сидалковский, пожимая мягкую, как резинка, руку Зеркального.

— Никита Прокофьевич Роздобудько, — запищал сухой человечек, который, кажется, всю жизнь бегал и никогда ни на что не садился.

«Видимо, и спит стоя», — пожимая тоненькую, как бирка на матросских клешах, руку, отметил Седалковский.

— Молодцы, которые повесили транспаранты, — похвалил их Зеркальный. — Теперь сюда никто не сунется. Разве что прокурор района. Но, может, глава райвика. Это их изобретение. Они всегда такие лозунги выбрасывают. Вот мы у них и позаимствовали опыт. Надежная штука, скажу вам…

Сидалковский, кажется, впервые в жизни не нашёл, что сказать. Лозунга он уважал и любил, как идеи. Наверное, именно поэтому в душе было глубоко убеждено, что это изобретение должно принадлежать ему, а не тем неизвестным, хотя еще не забытым в районе, авторам.

— Так что, замочим вашу Мегацету? Хорошая машинерия! Нам бы такую в деревню. Ею можно косить камыш и рубить лозу на болотах. «Искра» совсем угасает, — продолжал Зеркальный. — Так как, в свою группу, товарищи, примете? Мы не с пустыми руками. Мы тоже с хлебом-солью. И к хлебу что-нибудь найдется, — многозначительно закончил он. — Не так ли, Прокофьевич? — вернулся к Роздобудьку.

— А чего же, — ответил председатель потребительской кооперации. — Выкладывай, Карп, что там у нас.

Вытащили из машины вчетверо сложенный брезент, тогда какое-то универсальное сиденье, растягивающееся, как скамья, и одновременно заменявшее стол.

— Это чудо техники, наверное, в Сельхозтехнике было сделано? — кивнул головой Сидалковский.

— Угадали, — довольно кивнул тяжелой головой Зеркальный.

Импровизированный стол сервировали Роздобудько и Карпо. Дмитрий Афанасьевич брал бутылки и опускал их легонько, как детей, в лесную ямку-источник, из которой била родниковая вода. Грак пытался помочь им. Дед Трифон тем временем принес ведра. В одном из них уже была очищена и вымыта у реки рыба, в другом — свежие помидоры и огурцы.

Не спуская глаз с батареи бутылок коньяка, Сидалковский взвешивал свои возможности. «Ставлю две бутылки сухого вина против этой роскоши… Позор!» Даже Граку и потому стало стыдно, хотя он не знал, что такое стыд.

— Мы можем ответить вам только мастерством, — сказал наконец. — Евмен Николаевич Грак на международных конкурсах в княжестве Лихтенштейн получал самые высокие призы за сорок сортов потребительской и калорийной ухи, приготовленной в полевых условиях. Имеет дипломы и медали. Правда, скромность не позволяет ему возить их с собой. Не так ли, Евмен Николаевич?

Грак так мигнул на Сидалковского, что на какой-то момент показалось, что перед ним не Грак, а Филарет Карлович.

— Правда, приз и золотую пальмовую вить за вкусовые качества ухи вручили, к сожалению, другому кулинару. Из Лихтенштейна. У них, оказывается, совсем другие вкусы.

— Понятно, — лукаво прищурив глаза, сказал Зеркальный. — В нашем районе такой ухи, как мой Карп, никто не готовит.

Шофер благодарно улыбнулся своему голове.

— Ну, чего вы стоите? Разливайте. Первое за знакомство, — предложил Иван Андреевич.

Выпили. Дед Трифон, крякнув и понюхав корку хлеба, подошел к Граку.

— Вот вам специи.

Евмен растерялся, зачем-то засучил рукава. Сидалковскому показалось, что он даже чем-то недоволен.

— Простите, дедушка, — вырвалось у Грака. — Но я ухи варить не умею.

— Как?! — поднялся Сидалковский. Все захохотали. — Слушайте, Евмен Николаевич. Вы ведь проходили практику. Вам профсоюз предоставил такую возможность. Вы же самому Стратону Стратоновичу сдавали экзамены!

— Я не прошел по конкурсу, — усмехнулся Грак, цитируя Сидалковского.

Тот забронзов.

— Я предлагаю тост за женщин, — вдруг вырвалось у Грака.

— Но не пенсионного возраста, — добавил Сидалковский, уже придя в себя.

Потом пили за то, чтобы наша судьба нас не сторонилась и, конечно, чтобы не по последней.

— Все равно что-то грустно, товарищи. Может, еще по одной, чтобы языки развязались? — предложил Чудлло.

Предложение было поддержано единогласно. Удержался только Карпо.

— Берите, товарищи, балышек. Угощайтесь, — запищал наконец Роздобудько.

— Угощайтесь, Грак, вы теперь аристократ, — скривился Сидалковский. — Но не забывайте обо мне. У балочка теперь будущее такое, как у динозавра. Их даже на выставках уже не показывают. В музеях, тем более.

— Вы бы, ребята, анекдота какого-нибудь рассказали. А? — попросил Зеркальный. — Вы там возле столицы крутитесь. Ближе, чем мы.

— На анекдоты у нас художник только Грак…

— Тоже участвует в конкурсах?

— Обязательно. Ну ладно. В этот раз нарушим субординацию: первый анекдот расскажу я, — взял в свои руки инициативу Сидалковского. — В поезде едут двое. Ты знаешь, — говорит один, — меня на этой станции собирались избивать. "А откуда ты знаешь, что собирались?" — спрашивает другой. «Ну, если бы не собирались, не били бы».

Эффект был внезапным. Почти никто не засмеялся. «Еще не анекдотная пора», — подумал Сидалковский и решил попытаться вызвать смех.

— А вот еще один старый анекдот, — начал было он. — Мне его рассказал Филарет Карлович Чудловский…

— Кто, кто? — вдруг перебил его Дмитрий Афанасьевич. — Вы знаете Филарета Карловича?

— Евмен Николаевич Грак-Чудловский находится с ним в ближайших родовых отношениях. Он его зять.

— О ребята, так мы с вами родственники, — обрадовался Дмитрий Афанасьевич.

— Только с ним, — указал Сидалковский на Грака. — Я с Филаретом Карловичем в других отношениях.

— Ты слышал, Иван Андреевич? — обратился Чудлло к Зеркальному. — Филарет Карлович. Так Филько уже себя так величает. По-городски, значит. А по паспорту он, товарищи, Филимон Карпович. Значит, вы, — он вернулся в Грак. — Прости, Евмен, на радостях даже забыл, что мы с тобой уже давно знакомы. На охоту ходили вместе. Ондатр этим чудовищем ослепляли…

— Это уже не по-родичански, — обиделся Грак.

— Прости, дорогой. Машина в общем-то хорошая, но разноцветная какая-то… Итак, ты Тези человек? Ну и ну! Это встреча. Значит, и ты уже Чудловский? По женщине?

— Грак Чудловский, — поправил Евмен.

— Ну и попал ты в семейку! Как тебе там, не скучно?

— Напротив: весело. А вы что, недовольны мной как своим родственником?

— Ну что ты! Тобой я доволен, — обнимал его Чудлло. — А вот твой тесть, а мой брат… Даже генералом себя величает. А он такой генерал, как я генеральный прокурор. Фильку всю жизнь швейцаром в ресторане делал. Забыл, как ресторан называется. Словом, чудак, да и только…

Грач от неожиданности встал и чуть не упал. Сидалковский наступил ему на большой ботинок.

— Только не вздумайте терять сознание, Евмен Николаевич. Разве вы этого не знали? — спросил насмешливо. — Ах да, я и забыл вас предупредить. Впрочем, я и сам это узнал уже после вашей женитьбы… Но не хватайтесь за веревку. Не надо вешаться. Вы же выходили… прошу пардону, женились не на генеральских эполетах, а на красивом лице Зоси, у которой характер не идёт никакого сравнения с вашим. Кроме того, особняк и погреб…

Головы качались со смеху. Один дед Трифон смотрел на них здраво и здраво. Дмитрий Афанасьевич взялся за очередную бутылку.

— Надо чудаков выпить, — предложил он. — Их теперь немало развелось на свете. Я тоже чудак, — признался. — Когда служил в армии, тоже приклеил себе одну букву к фамилии: Чудлло. А зачем оно мне? Убей не отвечу. Ну, уехали. За Чудлов, — он поднял высоко над головой рюмку, со всеми поцокался, наклонил ко дну и хекнул, как дед Трифон.

— Значит, ты теперь Грак Чудловский? Есть спаренная фамилия, как спаренный пулемет при прожекторе? — улыбался Чудлло. — Ну, ну!

— История повторяется, — изрек Сидалковский.

— Вы о чем? — спросил Зеркальный.

— Да просто так. О себе! — он вспомнил письмо, раскрытое Ия.

Это было письмо от матери, она умоляла Сидалковского хоть на день приехать к ней, потому что очень плохо себя чувствует. Упрекала сына, что он не может найти для нее даже времени, чтобы написать письмо. А ведь у него такой красивый почерк. Когда приходило письмо от Евграфа, она показывала его соседям, хвасталась: «Посмотрите, как мой сынок пишет!»

Но не это больше всего беспокоило сейчас Сидалковского, а его собственная фамилия, которая стояла на конверте и которая уже не была тайной для Нее. Он тогда в электричке почему-то проклинал мать, Ию, эту дуру, которая в своей бессмысленной и слепой ревности шарила по его ящикам, перечитывала письма…

Чем больше сидалковских пьянел, тем больше трезв. А все, кажется, началось с невинной шутки. Евграф вспомнил трех поляков в одном купе: Бжезовский, Осовский, Осмоловский и он, Сидалковский… Так начинают понемногу подвирать, часто не зная даже, во имя чего это делается, а потом уже, ступив на этот путь, начинают выполнять роль, которая им никогда не принадлежала. Словом, как говорят в народе: не дышит, как не лжет. Иногда, чтобы показаться то выше в глазах окружающих, то лучше, чем есть на самом деле, человек натягивает на себя маску и идет с ней сквозь жизнь, как Сидалковский с улыбкой на устах. Даже самый маленький ростом и самый скромный по характеру Адам Баронецкий, он же Кухлик, как его прозвали в «Финдипоше», и тот сделал в своей фамилии маленькое сокращение, отшлифовав по фамилии «Баранецкий» вторую букву «а», лишив ее лишний или излишний. Коллектив немедленно отплатил ему за это тем, что вместо ликвидированной палочки в букве «а» добавил к его имени целую букву «м», и теперь Адама Баронецкого часто называли Мадам Баронецкий. Ту же незначительную палочку, стертую Адамом, перехватил Бубон и «п» закруглил в «л», став не Карпом Ивановичем, а Карлом Ивановичем. Даже Ева Гранат, настоящая фамилия которой была Чуприна, называла себя не иначе, как Чуприна с твердым ударением на последнем слоге. Андрей Федорович Беспощадным стал Арием Федоровичем…

Сидалковский прикрыл руками лицо, закрыл глаза и критично покачал головой.

— Вам плохо? — кто-то обнял его за плечи, но кто именно — Сидалковский не мог разобрать. Да и не пробовал. Он был далеко-далеко от этой поляны…

Разъехались поздно вечером. После "Ой ты, хмеля" и "Черемшины", неожиданно оттеснившей на второй план даже такие твердостойкие послепирательные песни, как "Шумел камыш" и "За туманом ничего не видно".

Зеркальный, обняв Грака, как родного сына, что-то долго шептал ему на ухо.

Грак, наворошив свои уши гладиолуса, молча слушал и со всем соглашался, хотя не все понимал. Потом били по рукам, прощались, обнимались, и Дмитрий Афанасьевич на правах родственника обцеловал Грака, который ему больше всего понравился.

— В тебе есть что-то от нас, Чудлов, — говорил, обнимая его за плечи, Дмитрий Афанасьевич. — Наша у тебя, брат, хватка. Ну и ну!

— Еще бы, — криво улыбался Сидалковский, который только теперь, кажется, по-настоящему опьянел. — Кто же Чудло? Я вам отвечу, Грак: ваш любимый тесть, Грак. Неужели вы не слышали, что вам сказал ваш родственник с двумя л? Филарет Карлович — это еще один ристократ…

— Только не из Вапнярки, — разочарованно и зло бросил колючую реплику в красивое лицо Сидалковского Грак.

— Конечно. Он не из Вапнярки. Он из Кобылятина-Турбинного, Грак…

— Все вы одинаковы, — безразлично произнес Грак, усаживаясь на переднем сиденье «Мегацеты».

— Не каркайте, Грак. Я сознаю. У меня высшее незаконченное университетское образование. Это у меня получилось мимоходом. Вы можете сокращаться. Отныне вы не Грак-Чудловский. Отныне вы — Грак-Чудло с одним «л». Для такого роста, как у вас, предыдущая фамилия даже велика. Природа не терпит дисгармонии и пустоты. Это вам лучше подходит. Здесь больше соответствия. Но не подумайте, Грак, обо всем рассказать тестю. Он же просил вас не ехать в Спиридоновку. Теперь вы поняли почему? Оставьте ему эту приятную и, может быть, последнюю тайну его жизни. Не будьте жестоким. Он этого не переживет. Я чувствую себя. Два инфаркта подряд в таком возрасте, многовато…

Грач уже спал. Сидалковский прилег на надувной матрас какой-то импортной фирмы и, заложив руки за голову, посмотрел в небо. Оно было чистым и прозрачным, как голубая нейлоновая кофточка Зоси Чудловской в праздничные дни. Голова немного кружилась, мысли не шли и, кажется, от того на свете было тепло и уютно. Он почему-то вспомнил маму Карапет, Славу Мурченко, и жизнь хотелось начинать сначала. Только с какого конца? Сидалковский не знал…