«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XXV,

В «Финдипоше» готовились к суду. Ковбик ходил по коридорам и носил в себе невероятное количество зарядов. Он напоминал огромное скопление облаков, из которых вылетали на землю громы и молнии, а дождя не было. Арий Федорович Нещадым разыскивал по городу Чадюка, устроившемуся куда-то на базу экспедитором, и хотел вместе с Варфоломеем заключить единый блок, чтобы повести решительное наступление на финдипошивцев на суде.

Финдипошивцы тоже не дремали. В первую очередь, они пустили слух, что у Ковбика наверху где-то есть третья рука и никакие суды, даже народные, ему не страшны. Во-вторых, каждый финдипошивщик, за исключением Сидалковского и Грака, разучивал свою роль свидетеля и готов был дать бой не только Нещадиму, но и двум Варфоломеям Чадюкам, если бы они неожиданно появились на горизонте.

Карло Иванович Бубон последние дни плохо спал и временно не представлял себя помощником министра финансов, но четко видел перед собой контролеров и ревизоров, которые во сне вдруг превращались в соискателей и постоянно что-то вынюхивали. Они были в позолоченных ошейниках. Карло Иванович каждый день (так ему снилось) покупал им ливерну колбасу и, угощая, спрашивал: «Уважаемые, ну что вы здесь ищете?» — «Знаем что!» — отвечали человеческими голосами искатели и, пережевывая ливерну колбасу, ехидно улыбались.

Ховрашкевич с Панчишкой потели над сценарием, который собирались разыграть в суде (на случай, если он действительно состоится). Из его строк Нещадым представал как типичный, но далеко несовременный самодур, отставший от жизни на целых тридцать-сорок лет, действовавший старыми методами, забыв о том, что жизнь идет вперед, становится сложнее, совершеннее. Кроме того, он должен появиться на свете глаза народного судьи, как злобный пьяница, постоянно похищавший в лаборатории «Финдипоша» спирт и изначально ставивший перед собой единственную цель: споить трезвенника и больного Ковбика. На что именно больного пока не было установлено, а потому в сценарии оставили место, которое собирались заполнить после посещения врача. Итак, это место временно выглядело так: «Постоянно пытался попоить краденым спиртом Стратона Стратоновича, который болеет… (печень, желудок, сердце). Но Стратон Стратонович не подвергался, и Беспощадным напивался с горя сам». Дальше речь шла о Нещадиме, как коварном карьеристе, спаивающем Стратона Стратоновича, с одной целью: скомпрометировать его в глазах подчиненных, сделать хроническим алкоголиком и впоследствии отстранить от должности, чтобы самому занять директорское кресло.

То, что Нещадым прогульщик, должна была засвидетельствовать Маргарита Изотовна, вытащившая на свет «закон трех чернильниц», тетрадь и решение профсоюзного собрания, на котором выступал Арий Федорович с предложением ликвидировать книгу посещения. В книге, как мы знаем, действительно последним стояла запись Ария Федоровича, который свидетельствовал, что он опоздал на работу, потому что расписался не теми чернилами.

Словом, фактов у финдипошивцев было достаточно, но они никогда не останавливались на достигнутом, поэтому решили преподнести Нещадиму еще и, как говорил Панчишка, «бомбу замедленного действия». Она заключалась в том, что финдипошивцы отказались от новой партии ондатр и ежей, которые должен был привезти Сидалковский и Грак. Так что они, еще ничего не зная о событиях в родном «Финдипоше», зря прилагали столько сил к вылову ежей и ондатр.

Решили оставить все как было. Чулочек брал на себя особую роль: доказать, что якобы после долгосрочных опытов он неожиданно заснул у вольеров (то, что он не ночевал дома, могла засвидетельствовать и Майолика, которая ему будто на следующий день устроила грандиозный скандал). Спал долго — и вдруг заметил, как на одну из клеток упала чья-то сгорбленная тень. Он спрятался за кусты и притих. К клеткам приближался, крадясь, беспощадный с двумя спринцовками, в черных рукавицах. Перчатки ему служили для того, чтобы, очевидно, не оставить после себя следов и чтобы не поколоться о колючки ежей. Так были попоены уже котовые ондатры и приспособлены к гибридизации ежи… Маргарита Изотовна подтверждала, что на такие неслыханные и жестокие подлости способны только мужчины, а потому она уверена: ондатры споены только Нещадимом. Это факт. Женщина на это не пойдет. Эту свою точку зрения она выскажет и на суде, даже в том случае, если судья будет мужчиной. Извиняться перед ним за свои жесткие взгляды она не станет. Если же будет судить женщина, то поймет ее с первых слов.

Ховрашкевич должен выступить с анализом. Он должен был убедить судей в том, что спирт, которым были спаены животные, принадлежал не к пшеничному, девяностошестиградусному, который есть в лабораториях «Финдипоша», а к картофельному и немного разведенному. Словом, именно тем спиртом, который Маргарита Изотовна принесла в «Финдипош» для Стратона Стратоновича, чтобы натирать спину и поясницу после рыбалки…

Предположим, что суд впоследствии действительно состоится. А чтобы дальше не интриговать читателя, добавим: он был неровный. Против Нещадима и Чадюка выступили такие противники и дали им такой неслыханный в истории юриспруденции бой, что истцы только благодаря гуманности нашего суда не сели в тот же день на скамью подсудимых — один как преступник, а другой как клеветник. «Финдипош» торжествовал, но все это будет со временем, а теперь давайте вернемся к Сидалковскому и Граку, которые еще не знают о рождении финдипошевского сценария и продолжают ловить ондатр.

Сидалковский улыбался жизни, а жизнь, как говорил он, насмехалась над ним. Вот уже два дня прошло, а нужного количества ондатров и ежей все еще не было. Точнее, в клетках «Мегацеты» их насчитывалось больше, чем нужно, но их личный состав никак не устраивал наших ловцов: ежи были все самки, а ондатры — самцы. Все пришлось начинать сначала.

Грак с самого утра окапывал норы, образуя невероятные траншеи, тянувшиеся между ивняками, как передняя линия обороны. Армия вроде бы готовилась к наступлению, но на всякий случай не забывала о тылах и закапывалась, как говорил Сидалковский, по самые уши.

Совсем другим занимался Сидалковский. Рискуя своим модным на все времена и периоды лицом, он на чердаке уже известной нам вдовицы вылавливал ос.

— Еще один подвиг во имя человечества и детей, — у Сидалковского появилась кривая улыбка.

Он взял в левую руку пылесос марки «Тайфун» и полез по лестнице на чердак. В эти минуты, если смотреть со стороны или снизу, он напоминал лихого брандмейстера, вооружившегося пожарным шлангом. Но Сидалковский лез на чердак с пылесосной кишкой вовсе не для того, чтобы тушить пожар, а чтобы отомстить этим желтым кусачим тварям, так исказившим его красивое лицо. Глаза пылали ненавистью и рвением, а горячее сердце требовало мести и справедливости.

Хозяйка дома стояла внизу и искренне смеялась, давая свои простые и испытанные на деле советы. Но Сидалковский отвергал их.

— Если верить Светонию, — говорил он, — Домициан закрывался у себя в квартире и ловил мух. Я выше Домициана. Во-первых, я ловлю не мух, а ос, во-вторых, не руками, а пылесосом, а в-третьих, я не в комнате, а на чердаке. Можно сказать на высоте.

Это была эффектная и увлекательная картина, как все, что только романтизировал Сидалковский в своем богатом воображении. Настолько увлекательно, что Евграф на время даже забыл о вылове ежей и ондатр. Подставив на удлиненной пылесосной трубе наконечник под самое отверстие, в котором, по предположению Сидалковского, должно было быть осиное гнездо, он приказал хозяйке включить аппарат. Осы, желтым и ровным шлейфом приближаясь к родному гнезду, неожиданно попадали в сильную притягательную струю воздуха и исчезали в трубах пылесоса, не успев опомниться и понять, что это за новое явление в природе.

— Возьмем природу в свои руки, — говорил Сидалковский, — но с помощью ума и пылесосных труб.

Хозяйка отказывала Евграфа, советовала тех проклятых ос облить кипятком и идти уже завтракать. Или задеть патиком гнездо и выбросить его вон. Но, во-первых, сидалковские гнезда не видел, а только догадывался, где оно, а во-вторых, от этой работы он получал какое-то удовольствие и утешение. В-третьих, прорваться на чердак теперь было не так-то просто. Десятки жал впивались в неприкрытые части тела и сводили насмарку модную красоту Сидалковского. Этого он вторично допустить не мог.

— Операция "Тайфун" продолжается! — давал команду Евграф, и хозяйка снова включала пылесос, время от времени бегая к плите посмотреть, не выкипел ли картофель. — Возьмем природу в свои руки, если природа нас не возьмет.

Универсальный бытовой аппарат, с помощью которого можно было чистить одежду, мягкую мебель, гардины, стены, ковры, книги, радиоаппаратуру, теперь нашел свое новое применение — успешно вылавливал ос, которых Сидалковский собирался по окончании операции задуть в горящую печь.

— Романтическая ночь на сене не всегда романтично кончается, — говорил он утром, когда хозяйка прикладывала ему первые холодные примочки к горячему телу. — С таким лицом в конкурсе красоты не участвуют. Не так ли?

— Не волнуйтесь, вы и так хороши. За вас любая девушка нашей деревни получилась бы…

— Любую я не хочу, — держа за руку хозяйку, отвечал Сидалковский.

Теперь он, удобно устроившись на лестнице, ждал, когда появятся новые эскадрильи. День выдался теплый, солнечный. Сидалковский жмурил глаза с подпухшими ресницами, как медведь после зимней спячки. Его вскоре разморило, и он уснул. А снилась ему минувшая ночь…

— Не торопитесь, Грак. Так недолго и запутаться в штанах. Дама твердо стоит на почве, хотя и под водой, — Сидалковский подал ему палку. — Передайте ей эстафету.

Через минуту Грак закричал:

— Доктор, сюда!

Сидалковский не заставил себя долго ждать.

— Ева? — удивился он. — Вы что, с неба свалились?

— Представьте себе. Я приехала за вами. Мне Адам рассказал, что вы где-то здесь недалеко ежей и ондатр ловите. Разве из этого что-нибудь получится?

— А что вы здесь делаете? — ответил спросил Сидалковский.

— Купаюсь!

— Я это видел. А вообще?

— Следю за вами, Сидалковский. Вы ведь за мной перестали.

Грач разочарованно побрел к палатке. Сердито швырнув патика в огонь, он поднял над ватрищем красивую бриллиантовую пыль.

— Летят, как ночные бабочки на фары «Мегацеты». Летят, падают, обивая себе крылья, поднимаются и снова летят… — Грач завидовал Сидалковскому. Завидовал его росту, его красоте, успехам, которых и не было, и невольно ловил себя на том, что недолюбливает своего благодетеля. А может, даже… Нет, Грак не хотел так думать, но все же соглашался с собой, что он ненавидит Сидалковского.

Сидалковский тем временем вытирал Еву полотенцем и думал о том, что женщины, которые сами к тебе напрашиваются, много теряют. Обесценивают себя. Евграф вяло растирал ей плечи и думал: «Красота и разум — это те два антипода, которые почти никогда не находят места в одном лице. Особенно тогда, когда это лицо женского рода». А вслух сказал:

— Такая красивая женщина — и тоже когда-нибудь будет старой, сморщенной бабушкой. Даже не верится.

— Ева такой не будет.

— От старости и любви никуда не укроешься.

— Ева скорее умрет, чем будет старухой…

— О! — воскликнул Сидалковский. — А я и не знал, что передо мной графиня де Буржи-другая.

— Это кто такая — графиня?

— Как, Ева?! Вы не знаете графини де Буржи?

— А Сидалковский знает?

Сидалковский тоже ее не знал, но он ее придумал. Слышал что-то о какой-то графине, появившейся в свое время голой во дворе перед Наполеоном III, а когда, как ей показалось, состарилась, добровольно ушла в монастырь и больше никогда не показывалась людям. Но отвечал так, будто сам лично носил графине передачи:

— О Ева, вы меня удивляете! Графиня де Буржи, он умышленно умолк, и Ева приготовилась к тому, что Сидалковский назовет ее сейчас своей бабушкой. — Графиня де Буржи была фавориткой Наполеона III Луи! Слышали ли такого?

— Слышала, — ответила Ева. — Это тот, что вороны ел?

— Вороны ел дядя Луи, а этот Луи — его племянник, Ева. Я вам удивляюсь. Актриса столичного театра Ева Чуприна тирет Гранат — и не знает графини де Буржи.

— Сидалковский! — Ева воскликнула тоном мамочки Карапет. — Вы очень грамотный?!

— Вы меня спрашиваете или утверждаете?

— И второе, и первое!

— Я так и думал, Ева. У вас никогда не бывает жестких убеждений.

— А у вас, Сидалковский?

— У меня тоже. Особенно в эти минуты, когда я не знаю, нравитесь ли вы мне или нет.

— Ева нравится всем. Вы это знаете, Сидалковский, или нет? Вы знаете, что творилось в квартире Адама, когда я ехала к вам? Мне Адам снова понравился. Он стал настоящим мужчиной. Он меня, Сидалковский, избивал. Ева так смеялась. Вы никогда не видели такого Адама? Я не видела тоже никогда! Он на Еву разозлился! Не так ли, Сидалковский? — Ева одела платье и придвинулась поближе к костру. — Он так свирепствовал, что Ева начала бояться. Адам протягивал к Еве руки, но достигал только ее кулонов и сережек, подаренных Еве Бобом. Вы Боба знаете, Сидалковский? А что я говорила Адаму? Ева говорила ему: «Мадам Баронецкий, что вы делаете?» Вы же его в «Финдипоше» так называете? Ева знает, что Адам ей рассказывал.

Сидалковский смотрел на нее и молчал. Ева ему нравилась, но молчала. Она была красавицей на все вкусы. Такие женщины редко становятся хорошими женами. Они не созданы для этого. Потому что уверены, что любить это делать друг другу приятное. Только на этом держится любовь. А где приятное кончается, там кончается любовь.

Сидалковский все это понимал. Не понимал только, зачем она приехала сюда.

Грач приготовил чаю и принес из «Мегацеты» сиденье.

— Вы далеко уйдете, Грак, если вас не остановят! — это была не совсем удачная реплика Сидалковского, не понравившаяся даже Граку. — Сегодня я вам советую это сделать, но не дальше цыпленка деда Трифона.

Грак понял намек, как студенты-отличники подсказки, и быстро сориентировался в обстановке.

— Зачем вы приехали, Ева? — поинтересовался Сидалковский.

— А вы не рады?

— Ну, как вам сказать… — Он принялся патиком окучивать жар.

Ева придвинулась поближе:

— Я все время думала о вас, Евграф. Я не могу без вас. Вы — не Адам. Вы — бог. Бог мой.

— Меньше пафоса, Ева. А то я не выдержу и расплачусь.

Однако такое сравнение Сидалковскому понравилось. Он смягчился и стал добр, благодарно обнял ее за плечи. Ева в ту же минуту припала к его груди и обвила руками его шею так, что Сидалковский впервые за вечер почувствовал, что в воздухе парко, а над рекой действительно висит густой и теплый, как парное молоко, туман.

— Я вас люблю, Евграф. Слышите? Вас, а не Адама. Вы мой. Мой единственный бог…

— Жаль, что я не тот бог, который мог бы вас создать для дома и семьи. Вы такая, как я. Мы не созданы для большой, по крайней мере долговременной любви.

— Это неправда! — возразила Ева.

— Не обманывайтесь, Ева. У вас чувства — как морские волны, накатываемые время от времени на берег.

— Мы с вами одинаковые, Сидалковский.

— В том-то и дело. Мы с вами два плюса. Если соединить нас, мы взаимно оттолкнемся друг от друга. Даже минусы, и те, оказывается, взаимно отталкиваются. Только плюс и минус взаимно притягиваются. — Сидалковский нагнулся над костром и вытащил хворост из дотливающего костра. Палка на конце дымилась и даже дважды загоралась искоркой, но свет к ней не возвращался, как к давно потухшей звезде. — Видите ли, Ева, я еще не собираюсь выращивать вундеркиндов. Хотя, поверьте мне, я люблю детей. Они мне дороги, — он вспомнил Тамару, ее сына. — С одной стороны, они налоги уменьшают, а с другой — я алименты плачу, — Сидалковский воткнул палку обратно в теплую костер, пытаясь зажечь ее конец. Но огня уже не было. Палка только дымилась. — У нас с вами, Ева, вундеркиндов не будет. Разве что гении. Но кому они сегодня нужны? Гении, Ева, сегодня вышли из моды. Теперь модными стали супергении. Возьмите, например, моего ближайшего друга Грака. У него это может случиться. Он способен родить вундеркинд. Грач, когда спит, высовывает ноги из-под одеяла, а голову прячет под подушку, Зося наоборот — укутывает ноги, а дышит ртом. Они во всем плюс и минус, а мы…

— Вы с Евы насмехаетесь, Сидалковский. Вы насмехаетесь над любовью Евы…

— Так вы смеетесь надо мной, Ева. Ибо, поверьте, я умею отличить медь от золота. Это может подтвердить даже Грак. Не обманывайтесь, Ева, и не обижайтесь. Вы никого не любите. Вы не для этого подарены миру. В этой игре — я третий лишний. И честно говоря, — он вспомнил слова, что уже говорил Ии и теперь повторил их Еве: — дважды жениться — это все равно, что брать две дорогие вещи в кредит на одну маленькую зарплату. А зачем это, когда у нас есть пункты проката? Это гораздо дешевле, Ева. И главное — никогда не чувствуешь себя рабом вещей

— Вы жестокий, Сидалковский! Вы смеетесь, топчете мои чувства…

— Не преувеличивайте, Ева. Вы уже не говорите, а произносите монологи из пьес современных драматургов. Это долго и скучно. Это не для настоящей артистки занятия. На таких монологах вы карьеры не сделаете. Поверьте мне. Мой вам совет: вернитесь… лицом к Адаму. Пусть он благословит вас…

Ева поднялась, как стройная лань. У нее были ужасно красивые ноги. Сидалковский закрыл глаза. «Природа жестокая, — подумал он, — редко кого, как меня, наделяет всем. К женщинам особенно: одной, преимущественно некрасивой, она дает разум, неумной — красоту».

Ева перешагнула то, что час назад называлось костром, и ушла.

— Прощайте, Евграф.

— Куда вы, Ева?

— У Евы тоже есть своя гордость.

— Я в этом не сомневаюсь, Ева, но…

Она не слушала его. Ева уходила в ночь. Не в темную, а в августовскую, с натянутым всеми ветрами шатром неба и с подвешенными на нем фонарями звезд, которые не давали ни света, ни тепла, потому что висели слишком высоко. Метеориты, которых в августе так же много, как и помидоров, вспыхивали и, падая с неба, опалили себе хвосты. Что-то у них было общего: у Евграфа и Евы.

Ева уходила. Шел и Евграф. Но куда? Они шли на станцию. На ту, откуда поезда ходят по разным направлениям. Ночную тишину прорезал грустный, как воспоминание о детстве, гудок паровоза, видимо, маневрировавший по узкоколейке: то на станцию, то в депо, то на один путь, то на другой. Сидалковский — как в детстве, так и теперь — не совсем ясно представлял себе, зачем это делается. Маневры паровоза напоминали ему детскую игру в прятки, когда каждый раз приходится прятаться в новый тайник, который заранее никогда не предвидишь.

— Сидалковский, вернитесь. Меня не нужно провожать.

— Я не могу не провожать вас.

На перроне стояли молча. Ева села на какой-то товарняк, даже не поинтересовалась, куда он идет… Знала, что Фастов.

— Оттуда уже доберусь, — сказала она. — Через Фастов ходят все поезда.

— Не все, Ева…

Она его не поняла, потому что когда у женщины говорит сердце, тогда у нее молчит разум. Поезд уходил. На душе у Сидалковского было как в комнате, из которой неожиданно вынесли старые, уже никому не нужные вещи, но без которых вдруг стало тоскливо и грустно. Он обнял ее и хотел было сам, не знать для чего, поцеловать. Ева отстранила его красивое даже в темноте лицо рукой.

— Уже поздно, Сидалковский, — она больше не называла его Евграфом.

В темно-синей дымке долго светились красные огоньки, а на перроне виднелась серая одинокая фигура Сидалковского.