«Аристократ» из Вапнярки

РАЗДЕЛ XIII,

Солнце весело и легко поднималось над фасадом «Финдипоша». Оно перепрыгивало своими ножками-лучами с одной буквы на другую и играло ими, как музыканты на цимбалах. Сидалковский пожал Граку руку, опрокинул через плечо двухбортный японский плащ и со словами «где салютант» покинул помещение филиала. В Киев он прибыл ровно через полчаса.

Город, напоенный за ночь каштановым цветом и липами, был свеж, как ребенок после купели. Кое-где, словно разорванные фотографии Евы, сверкали своим серебристым глянцем лужи. Осознавая свой долг, Сидалковский шел размашисто и быстро, как землемер, который, забыв метр, измерял землю шагами.

Адам, припав лицом к стеклу, смотрел вслед Еве и повторял только два слова: «Седалковский сможет…»

Ева не вышла, а словно выпорхнула из-под портала Фактуса, выскочила на улицу и неожиданно остановилась. Кто-то с вечера перекопал асфальт, и глина, похожая на ученический пластилин, прилипала к булыжной мостовой, к стенам, к обуви. Дождь, вероятно, прошедший ночью, замесил ее на цветах пахучей сирени и жасмина, но от этого ни лужи, ни глина не стали лучше.

— Там, где кончается асфальт, — сказал Сидалковский, — начинается любовь. Доброе утро!

— Доброе утро, — ответила машинально Ева, даже не взглянув на Сидалковского.

Она смотрела то на свои лакированные туфли, то на лужу и думала. Сидалковский знал, что Ева думает, но не знал, как она строит свои фразы. Он на некоторое мгновение, но только на некоторое время, задержал на ней свой взгляд и сам себе сказал: «Мда-а! С такой внешностью можно защищать любую диссертацию».

— Ну что вы! — крикнула Сидалковская молодица с переполненными сетками в руках, которая походила на молочницу позднего Возрождения. — Тоже мне рыцарь… Сам перепрыгнул, а девушку по ту сторону лужи оставил. Ох, и молодежь ушла! Когда нас ребята на руках носили…

Сидалковскому стало не по себе: бесплатных кинозрителей он не любил. Возвращавшиеся с утреннего базара люди окружили их кольцом в ожидании маленькой уличной сенсации.

— Давайте руку, — предложил Сидалковский.

— Здесь я не перейду? Башмачки замащу? — ответила или спросила Ева.

Сидалковскому это стало надоедать. Он вдруг сорвал с плеча плащ и бросил его к ногам с таким жестом, которому позавидовали бы все королевские мушкетеры Франции. Толпа ахнула, как масса на стадионе во время удара по мячу, пролетевшему в двух метрах над перекладиной. Ева не решалась. Она подняла глаза, посмотрела на Сидалковского и протянула ему благодарную руку.

— Смелее!..

Ева была очарована. Сидалковский сделал два шага и подхватил ее на руки. Ева млела, как весь неожиданно перенесшийся сюда базар на площадь.

— Боже, какой вы! — произнесла едва слышно Ева, возведя взгляд к небу. — Посмотрите, сколько народу собралось! Как я счастлива! Такой я еще не была! Вы настоящий рыцарь! Мне от счастья хочется плакать, боже!

— К кому вы обращаетесь? — спросил Сидалковский и поставил ее на тротуар, хотя она не спешила туда.

— Я бы хотела, чтобы вы меня так несли через весь город… Я бы для этого даже ногу сломала…

— Стоит ли? У вас хорошие ноги…

— Молодой человек, а плащ, — коснулся плеча толстенький дядюшка, который, очевидно, очень любил пиво даже без тарани.

— Я дарю его вам, — бросил через плечо Сидалковский.

— Ты, какой аристократ нашелся, — донеслось до хрупких ушей Сидалковского.

«Ты без этих штучек никак не можешь? — проснулся в Сидалковском-втором. — Ты пришел ее перевоспитывать или завоевывать сердце?»

"Я еще над этим не думал", — ответил ему Сидалковский-другой.

Он проходил сквозь толпу, словно сквозь строй. Лицо у него горело, как парниковый помидор, не познавший еще солнечных лучей, но у него было достаточно электросвета. Ева же цвела и закипала, как цвет на абрикосовом дереве в Одессе.

— Давайте знакомиться, — сказала Ева, не выпуская Сидалковского из рук.

— Седалище, — представился он.

— Ева. Ева Гранат, — сказала она и дважды вслух повторила. — Седалище, Седалишко! Что-то мне вашу фамилию напоминает. Ага, вспомнила: Сидалковского. У меня есть один знакомый — Сидалковский из «Финдипоша».

— Вы там работаете? — перебил ее Сидалковский.

— Нет. Мой муж там работает…

— Так вы замужем? — сбивал ее с курса Сидалковский.

— А вы разочарованы?

— Напротив! Я никого так на свете не люблю, как разведенных нарсудом мам и…

— Я еще не разведена и не мама.

— Вот и отлично.

— Только не перебивайте меня. Я к этому не привыкла, — губки у Евы приняли форму капризного бантика, завязанного на один узелок. Так вот: у меня есть знакомый Сидалковский. Вам бы тоже подходило: Сидалковский.

— Что вы говорите?

— Совершенно. У меня есть один знакомый. Зовут его Коля, но он напоминает другого моего знакомого, и я его называю Вадиком. «Коля» ему совсем не подходит. Как вам сидалко. Можно, я буду называть вас Сидалковским?

Сидалковский не возражал. Это ему даже понравилось. К его фигуре подходила именно такая фамилия: Сидалковский, а не Седалко.

— Так вот, этот Сидалковский. Ну, Сидалковский первый, а не вы. Вы будете Сидалковским-вторым. Согласие? Вас это оскорбляет? Ну ладно, вы будете первым, а тот вторым.

Сидалковский улыбался и думал о своем: что бы означала находка Грака и бьет ли Бубона Мацеста Елизаровна или только ругает?

— Так вот, этот Сидалковский. Не вы, а Сидалковский, знаете, что придумал?

— Не знаю. Интересно, что ж?

— За мной следить!

— Ну?! — красиво переломил брови Сидалковский. — А кто вы такая, что за вами следят?

— Никто! В том-то и дело, что я никто. А он, Сидалковский, поручил это начальнику моего мужа главбуху Бубону. Вы когда-нибудь слышали такое? Даже дал ему две мои фотографии. А женщина взяла их и порвала… Скандал был потрясающий!

— А откуда вам все это известно?

— Да мне мой муж сам обо всем и рассказал. Я даже знала, что он в вельветовых штанах ходит. По ним я сразу и узнала Бубона. По ним и по лысине, Ева подпрыгнула и сорвала недозрелое яблочко. — Хотите пополам? — предложила она Сидалковскому и первая надкусила. — Кислый и горький.

— Плод из дерева познания и зла, — сказал Сидалковский.

— Что вы сказали?

— Это из библии…

— А вы что — сектант или атеист?

— А вам что больше нравится?

— Мне — вы. А профессия меня не интересует.

— А что вам еще мужчина рассказал? — спросил Сидалковский.

— Адам? Он мне все рассказывает. Мое милое и покорное создание. Как-то пришел домой и говорит: «Ева, теперь тебе ничего не удастся. За тобой следят». Я рассмеялась. У меня на днях был один знакомый. Говорил, что из киностудии Довженко. Какой-нибудь каскадер. Все хотел из меня дублера Бриджиты сделать. Я ему сразу сказала: «Ты вот что, каскадер, мотай отсюда, потому что я тебе дам дублера Брижжиты». Она ведь уже старая? — спросила ли, утвердила ли Ева. — Еще хотел меня к морю вести…

— Пешком? — поинтересовался Сидалковский.

— Не знаю. Я отказалась. У меня здесь свое море и Днепр в придачу. Вы, Сидалковский, умеете плавать? Ева внезапно повернула в боковую улочку, тесную и густо-зеленую. — Если умеете, то и научите меня. А тот каскадер передал меня своему товарищу из театра. Этот устроил меня на работу. Теперь я в театре…

— Кем, если не секрет?

— А вы не догадываетесь?

— Догадываюсь.

— Так что спрашиваете?

— Интересно, — Сидалковский неожиданно увял, как дерево, посаженное не в ту почву.

А Ева тем временем продолжала:

— Так вот, вчера мы с этим товарищем из театра были на Днепре. Говорит: пойдем, поплаваем, а сам плавает только на лодках, и то на шестерых. Видно, для двоих боится. Мы сели, отъехали от берега, и я сразу хотела сбросить его в воду. Да он под скамейку залез. «Ева, не дури, — говорит, — а то я утоплюсь». Топис, отвечаю, пусть думают, что утонул из-за меня. А он мне: «Если ты меня оставишь, то тогда, честное слово, утону, не смотря на то, что не умею плавать». Завтра увидим: я ему даю, Сидалковский, громоотвод. Скажу, у меня теперь есть Сидалковский — и плавать умеет, и не топится. Не так ли?

— С вами весело, Ева.

— О, со мной не пропадешь, — и, взвизгнув, Ева подпрыгнула и сделала ногами в воздухе ножички, как Пеле из команды "Сантос" при ударе по мячу. — За мной, Сидалковский, все сохнут, вешаются и топятся.

— Воображаю, сколько на вашей совести мертвых душ.

— Никакой, — разочарованно сказала Ева. — Ни один не утонул. Только обещают. Все они одинаковы. Такая жизнь. Умереть можно… Тоска и грусть с пирамидоном. Все только пугают, но я не из пугающих. Меня этим не возьмешь. Вот Адам, мой муж, тот тоже вешаться собирается почти через день. Я ему даже веревку принесла. На, говорю, я посмотрю, как ты это сделаешь. Только записку не забудь передать в Госстрах. Думаете, повесился? Бубна лысого! Повесился только мне на шею. Расплакался, всю нейлоновую кофточку испортил. Такая была кофточка… Теперь ее ни одна химчистка не берет. Пятна выводят, а слезы остаются. — Ева повернулась вокруг своей оси. — А правда, Сидалковский, давайте с вами дружить? Вы мне нравитесь. Вы кто тоже артист? Потому что мне в последнее время сами артисты попадаются. Тот, что из киностудии Довженко, оказалось, кулонами из меди торговал, выдавая их за чистое золото. Теперь я поняла, чего он так испугался, когда я сказала: «Бобик, за нами следят». Его звали Боб, а я называла Бобик. У него лицо сразу стало в клетку. Он все носил в клетку, а потом по секрету мне признался, что ему даже небо таким кажется.

— Что вы говорите?

— Честное слово. — Сам мне говорил. Он же, оказывается, еще и крестиками во Владимирском соборе торговал. Вы, Сидалковский, не торгуете? Потому что теперь многие торгуют… С виду вроде как люди как люди, а в душе — торгаши.

— Я, Ева, грыз гранит науки и по скалам карабкался вверх.

— Ученый?

— Угадали.

— Гм, — Ева сделала еще одни ножницы. — Интересно, — этот жест, очевидно, был самым высоким проявлением ее положительных эмоций. — Интересно. Наверное, диссертации пишете? Ежей скрещиваете?

— Вы что, знаете, где я работаю? — вырвалось у Сидалковского.

— Откуда? Разве вы говорите? Только рекомендуетесь и все, как один, врете. О ежах я вспомнила, потому что на работе моего мужа их скрещивают с этими… ну, что шапки из них модные носят. Подскажите. Выскочило из головы.

— Ондатрами.

— Вот-вот, ондатрами. Но разве это возможно? Ежи же колются. Правда?

«Святая простота, — подумал разочарованно Сидалковский. — Формы не соответствуют смыслу». А вслух сказал:

— Вы просто святость. Вы не Ева, а роза ветров.

— Комплимент?

— Комплимент.

— Оригинальный? Таких мне еще никто не говорил!

Они опускались вниз по эскалатору. Сидалковский ехал не очень охотно. Этот визит перестал ему нравиться. Лучше бы она не открывала свои вишневые губы. Торричеллиева пустота. Молчание — золото, а язык — мельница.

В поезде метро Сидалковский стоял, а Ева сидела.

— Садалковский, садитесь, — предложила она.

— Когда в вагоне стоят женщины, Сидалковский сидеть не позволяет.

— Какой вы!

Поезд несся к Днепру. Они вышли на остановке «Гидропарк» и направились на лодочную станцию. Сидалковский взял лодку на двоих.

— Не боитесь?

— Я бывший моряк, Ева.

— Ну-ка, брейте руки.

— Для чего?

— Хочу взглянуть на ваши выколки.

— Я без татуировки.

— Первого такого моряка вижу. Может быть, вы офицер?

— Вы не ошиблись, Ева, — соврал Сидалковский и добавил: — Первый помощник мичмана.

У Евы глаза сделались глубокими и голубыми. Сидалковский взглянул на них, и ему показалось, что у них мог утонуть легион ее поклонников. Ева разделась и подставила свою и без того полушоколадную фигуру солнцу и теплым днепровским ветрам. Купальник ее похож был на фиговый листик.

— Ева, вы хорошая, — сказал Сидалковский, а мысленно добавил: "Когда молчите". — Вы хороши, как…

— Как кто? — поднялась на локтях Ева.

— Как швейная машина "Зингер" у моей мамы.

Ева благодарно улыбнулась.

— А ваши глаза, как оазы…

— Как что?

— Как оазисы.

— А-а, это мы еще в школе проходили, — Ева зачерпнула рукой воды. — Кажется, по географии… Верно?

— Правильно, — подтвердил Сидалковский, ритмично и нехотя загребая веслами. — Я — Сидалковский, Ева.

— Знаю, — разморенно кивнула она, даже не открывая своих голубых глаз, в которых мог бы утонуть и Сидалковский, если бы Ева их открыла.

— Откуда вы знаете?

— Я ведь сама вас так назвала.

— Но я действительно Сидалковский из Финдипоша.

Ева одновременно раскрыла пухленький рот и голубые, как в августе небеса, глаза.

— Я работаю вместе с вашим Адамом.

Ева молчала, как рыба, выброшенная на берег. Губы-вишни сморщились, словно переспели.

— Никогда бы не подумала, — открылась вишня и показала два раза красивых зубов.

"Зубы — как клавиатура на пианино черниговского производства", — подумал он.

— Я вас представляла старым и противным дедушкой. Как вы могли придумать: посылать за мной деда Бубона.

— А вы хотели, чтобы за вами следил я?

— Хотя бы!

— Что я и делаю.

— Вы меня убили, Сидалковский. Итак, вы за мной следите? А все это, значит, было не подлинное: и плащ, и комплименты, и ваши чувства?

— Плащ, Ева, настоящий. Из чистого японского синтетического волокна.

— А чувства?

— О каких чувствах вы говорите?

— О наших с вами…

Сидалковский развернул лодку и, плывя к причалу, думал: «Ева принадлежит к тем женщинам, с которыми приятно, когда они молчат, но если они начинают говорить, да еще и так много, от них хочется немедленно убегать и только после этого, через некоторое время, вспоминать, как потеряно лучшее детство, которое кажется значительно.

Именно такое чувство охватило Сидалковского, когда он неожиданно покинул Еву (обычно как настоящий джентльмен провел ее до самого «Фактуса»). На прощание сказал:

— Ева, вы ворвались в мою жизнь, как реактивный самолет в небо, оставляя в нем яркий след: белый и вьющийся.

— Комплимент?

— Комплимент, — подтвердил Сидалковский.

— И такого мне никто еще не говорил. Когда мы встретимся? — подавая руку, спросила Ева.

— А я вам, Ева, не надоел? Такие женщины, как вы, отдают сегодня ключ от сердца, чтобы завтра на нем поменять замок.

— У вас будет ключ ко всем моим замкам, Сидалковский, — улыбнулась Ева и исчезла в тени огромного «Фактуса».

Сидалковский спешил в Кобылятин-Турбинный. Там, в «Финдипоше», его уже ждал Адам. Он смотрел на Сидалковского глазами абитуриента, которого может спасти только последняя пятерка. Евграф взглянул на него так, как можно смотреть, когда совесть еще чиста, а совесть уже начинает отходить в прошлое, взял по-товарищески за плечи и начал:

— Самые большие мастера по пересадке сердец, Адам, — это женщины. Они делают это мастерски, хоть и не безболезненно, помещая свое сердце то в одну, то в другую грудную клетку, но, как правило, в мужскую. Вы меня поняли?

Адам сокрушенно покачал головой.

— Скажем проще: вы, Адам, не прошли по конкурсу. Готовьтесь к следующей сессии. Держитесь, только без слез и рыданий.

Адам вошел в кабинет Сидалковского и присел. Он сидел так тихо, что смахивал на забытый памятник в осеннем райскверике. Затем всхлипнул и закрыл лицо руками.

— Не плачьте, Адам, — сказал Сидалковский и жестом футбольного мецената положил свою руку на его плечо. — Вытрите глаза и поберегите слезы до лучших времен. Ева — не член нашего профсоюза. На поруки ее не возьмешь. Массово можно воспитывать, но будут не те последствия. Поверьте мне. Я встречал Еву вблизи. Видел ее так, как вас, Адам. Божественное творение. Где вы только его откопали и зачем? Она создана не для вас.

— А для кого? — Адам поднял глаза. Нос у него уже успел набухнуть и по цвету и форме походил на синий баклажан.

— Для кого же?

— Для человечества, Адам! Ева создана для человечества.

— И вы надо мной смеетесь, Сидалковский?

Евграф вдруг поймал себя на мысли, что и он… Карло Иванович Бубон был прав. Опыт победил молодость.

— Что мне делать?

— Выпейте своих любимых сто граммов для смелости и оставьте Еву раньше, чем она оставит вас. Иначе история может повториться как старый анекдот на новый лад. Но от этого вам не будет смешно.

— Ева оставит меня?

— Да, — Сидалковский открыл стол, доставая дорогие сигареты. — Любовь, как и телеграмма, не всегда находит своих адресатов.

— Но ведь бывают случаи…

— Бесспорно. Ваша телеграмма, Адам, еще не пришла. Она, может быть, только в пути. Она, возможно, к вам идет, но немного на другом бланке.

— Скажите, Сидалковский, она встречается с тем же «в клетку»?

— Адам, Ноев ковчег уже давно у горы Арарат, а вы до сих пор по ту сторону потопа… Ева живет современными темпами. Она спешит, а вы опаздываете, как периодика. События развиваются гораздо быстрее, чем вы думаете. После «клетки» у нее уже третий. Кстати, лишний. Ибо этот третий… Возьмите себя в руки, Адам, или покрепче зажмите пояс. Этот третий… Впрочем, какое это имеет значение для вас? Это ничего не меняет.

Сидалковский подошел к окну и, казалось, для красоты закурил. Над «Финдипошем» проплывало облако, в котором на самых ресницах сверкали капли дождя. Казалось, стоит ее потрясти, и дождь из нее посыплется, как роса из утренней яблони.

— Вы его видели?

— Видел, как самого себя, — сказал Сидалковский. Он сел на краешек стола, чего профсоюзом делать не разрешалось, выбросил сигарету и вытащил пилочку для ногтей.

— Скажите, он хорош? — спросил Адам, будто это могло что-то изменить в его жизни.

Сидалковский поднял свои красивые глаза на него и на время задержал свой взгляд на кончике носа Адама.

— Он молод, как бог, — уверенно сказал по паузе, заметно кичась собой.

— Скажите, а они уже целуются? — едва сказал Адам, ожидая от Сидалковского совсем не того ответа, который собирался услышать.

— Что значит ваше уже? — Сидалковский соскочил со стола. Он не договорил и принялся уехать. По коридору медленно, но уверенно продвигался Стратон Стратонович и ругался.

— Переработали! Хоть бы одно в кабинете сидело! Придут! Зевают! А наука — ни в лес ногой! Бухгалтер! От них дождешься шапок! Шепеонов дождешься! — Ковбик прошел мимо двери, и его бас гудел уже в конце финдипошевского коридора.

— Адам, вы меня спрашиваете, Ева уже целуется… — Сидалковский шагнул назад, словно хотел показаться во всей своей красоте. — Дорогой мой, ваша Ева всегда целуется! Она без этого не может, как молодая лошица без овса. Извините за грубое сравнение, скажу мягче — поцелуи для нее такая же необходимость, как для колбасы целлофан.

— Что мне делать, Сидалковский? — теперь говорили только глаза Адама.

— От вас требуется одно. Я вам тысячу раз говорил: будьте мужчиной. Это единственное, что дал вам бог, Адам.

— Что же, бить ее?

— А осилите?

— Попробую…

— Что ж, попробуйте. Но я лично такого способа не признаю и не пропагандирую. Впрочем… — Сидалковский задумался. — Этот древний, как греки, способ, возможно, на время и повлияет на Еву.

— Я попробую, — голос у Адама начал твердеть, как влажный рукав фуфайки на тридцатиградусном морозе. — Выпью сто граммов и попробую.

— Но не перебирайте.

— Что? — не понял Адам.

— Градусов. Выпейте ровно столько, сколько вам необходимо для одного пробного сеанса биения и для вашего личного мужества. Бить советую по мягкому месту. У Евы вы его найдете, думаю, без особого труда. Желательно поясом. Но не от техасов Евы. Лучше пристает пояс от солдатских штанов.

Сидалковский зашел за стол и сел, давая понять, что аудиенция окончена. Но Адам, очевидно, не понял рабочую позу Сидалковского. Ему хотелось поговорить, как женщине в минуты неприятностей, выплакаться.

— Что это так, Сидалковский? Если ты честный, то женщина как ветровой, если женщина честная, то мужчина как…

— Жизнь соткана из противоречий, — повторил свое любимое Сидалковский.

— А особенно, мне кажется, неверными бывают женщины, — продолжал философствовать Адам. — И особенно хороши. Правильно ли я говорю?

Сидалковский покачал головой:

— Адам, я никогда не обижаю женщин и не унижаю их. Не советую этого делать и вам. Женщины этого не прощают, как итальянская мафия.