Лёгкое Топливо

Сцена 14. Трафальгарская философия и кресс-салат

В таверне было тепло, старомодно, по-лондонски уютно и вместе с тем душно. Не в смысле температуры — скорее, в английской манере: бармен с выправкой викторианского метрдотеля, флаги, парусники на многочисленных картинах, бюсты адмиралов с цепким взглядом, тёмное дерево столов, уйма статуэток, как в лавке игрушек, и устоявшийся запах добротного бренди и старого табака, впитавшийся в коралловые стены ещё с тех пор, когда мужчины носили мундиры и бакенбарды, а женщины — корсеты и честь.

Нала сняла кардиган, аккуратно повесила его на спинку стула и к своему стыду (как она сама заметила) покаялась, что за всё время, проведённое в Лондоне, так ни разу и не побывала в этом культовом местечке, хотя и мечтала сюда заглянуть. Как иначе, ведь это та самая таверна викторианской эпохи, описанная ещё Диккенсом в романе «Наш общий друг».

Блэк кивнул, пристраивая джинсовку на вешалку в поле зрения (благо терпеть не мог использовать в этих целях стулья): да-да, Диккенс. Его последний роман.

Он не стал признаваться, что так и не осилил по школьной программе больше двух глав. Дошёл до завещания Гармона и дальше не смог читать, возмущённый до глубины души. Отец обещал отписать сыну деньги, если тот женится на абсолютно незнакомой ему девушке, которой на момент составления завещания было не больше четырёх-пяти лет. Ну что за идиотизм! Да, может, она за это время уже помрёт! Или сама выскочит замуж, или станет алкоголичкой, или сменит десяток любовников… А то и — чем чёрт не шутит — отречётся от бога: в те годы это, вроде как, было преступлением пострашней предыдущего. «Тоже мне, стратег!» — фыркнул тогда четырнадцатилетний Алан и закрыл книгу. Признаться, даже у Дюма таких лопоухих твистов он не встречал. Там своих сюжетных дыр хватало, но хоть слог был куда динамичнее.

Нет, Блэк предпочитал более надёжные и продуманные пути к успеху.

Меню он взял первым. Не потому, что был голоден, а потому что привык перехватывать контроль — даже когда речь шла о жарком и гарнире. Листал его с тем выражением, с каким просматривают досье: неторопливо, без интереса к лишним подробностям: только суть, только проверенная информация.

— У них тут до сих пор подают устрицы Киркпатрик, — сказал он, не отрывая взгляда от страницы. — Американщина. А вообще предлагаю обратить внимание на ассорти для общего стола…

— В том числе вегетарианское, — продолжила Нала. — Идеально.

Блэк осторожно заметил, что их представления об идеалах разнятся, но пообещал обязать заведение выделить им блюдо с мясными и вегетарианскими закусками. Ровно пополам.

— Не то чтобы я совсем не ем мясо, — уточнила Нала, — просто повод должен быть веский. Сродни «Дядя Джим приготовил замечательного коронационного цыплёнка, так что невежливо будет отказаться».

— Так-так, а если я предложу совершенно убойное каре из ягнёнка с зелёным горошком и молодой морковью — отказать будет вежливо?

Нала пожала одним плечом, пытаясь поправить блузку.

— Ягнята проходят по статье «Умышленное детоубийство». А вот лосось на гриле, с варёным картофелем и укропом, — это уже интересно.

— Интересно было бы где-нибудь в Скандинавии. Впрочем, выбор твой.

Официант — молодой, но с подозрительно натянутой осанкой, будто его каждые пятнадцать минут лично проверяли на соответствие образу джентльмена — появился бесшумно. Улыбнулся, обнажив кривоватые зубы. Алан давно уже заметил, что чем хуже у человека обстоят дела во рту, тем охотнее он это демонстрирует.

Принял заказ, натюкав его в приложении: мясное и вегетарианское ассорти для общего стола, каре ягнёнка — только в одном экземпляре, лосось — допускается, напитки — вода с лимоном и чай.

— Вы уверены, сэр? — переспросил официант с лёгким удивлением, выдававшим его неопытность.

Блэк не дал закончить:

— Я за рулём.

— Разумеется, сэр.

И исчез — так же бесшумно, как появился. Его место заняло молчание: не неловкое, а внимательное. Алан проследил взглядом, как официант прошёл между столами, краем глаза отметил седого джентльмена у окна с бокалом портвейна и вязаным шарфом поверх твидового пиджака. А заодно пожилую пару, разделившую десерт на двоих с трогательностью, заслуживающей сцены в мелодраме.

— Слушай, — сказала Нала чуть позже, разглядывая бриг на ближайшей картине, — а почему ты юрист? Почему выбрал право, а не, допустим, живопись или торговлю?

Блэк отвернулся к окну. За стеклом проплывал прогулочный катер с туристами, махавшими всем подряд, как болваны, и не выпускавшими из рук телефонов.

— Потому что в законах — порядок, — сказал он, не спуская глаз с катера. — Не всегда справедливость, но почти всегда порядок.

— Ты говоришь так, будто порядок важнее справедливости.

— Едва ли. — Блэк покачал головой. — Но существенно достижимее.

— А древние считали, что мир возродился из хаоса.

— И что же? Тебе нравится, в каком он нынче состоянии?

От необходимости отвечать её избавил официант, доставивший обещанную воду и ассорти. Алан уставился на вегетарианскую половину.

— К слову о хаосе, — пробормотал он, — это и есть, что ли, таинственные «баба гануш и дзадзики из кресс-салата», упомянутые в меню?

Он произнёс эти слова как человек, впервые повторяющий свежевыученное богохульство на новом языке.

— Видимо, да… — Нала была осведомлена не больше него, но смело приступила к изучению содержимого тарелки. — А ты не спросишь, почему я выбрала философию? — уточнила она, нарочно не поднимая головы, но продолжая наблюдать за собеседником боковым зрением.

Алан, не имевший привычки говорить с набитым ртом, оказался слишком занят солониной и утиным рийетом, чтобы ответить. Наконец он обмакнул губы салфеткой и подмигнул своему отражению в бокале с долькой лайма.

— Это ведь проще простого: ты хочешь быть учителем. Но педагогика — слишком узкое направление, не позволяющее задействовать кругозор в должной мере. А философия, напротив, — комплексная дисциплина, притом достаточно обтекаемая, чтобы правда оставалась у каждого своя.

— Ох уж эта своя правда. — Нала надула губы, разрезая баклажан. — У тебя она точно своя. Ты так уверен в этой версии, мистер я-на-всё-найду-ответ?

— Назови мне свою — и будет видно.

Она подняла наконец взгляд от тарелки.

— С тех пор, как я поступила на филфак, у меня кто только не спрашивал, зачем я это сделала. И «что за работу ты себе найдёшь по окончании курса?», и «философы нигде не нужны», и «мы с вами не в Древней Греции»… Но я считаю, не всё в мире упирается в деньги и зависимость призвания от финансов. В конце концов, герои Диккенса тоже пришли к этому выводу, и скромно отметили свадьбу в этой самой таверне. Символично, не находишь?

— Нахожу, — ответил Блэк, которому не жаль было согласиться с собеседницей, заручившись таким образом её расположением. — Вот ты меня уже, в каком-то смысле, просвещаешь и поучаешь. Не наблюдаю противоречий со своей гипотезой.

— Теперь это уже «гипотеза», а не «непоколебимая истина», — заметила Нала. — Но отчасти ты прав. Я никогда раньше не задумывалась о преподавательской стезе, но с первого курса мы выступаем с докладами перед аудиторией, и, знаешь, мне понравилось делиться новой информацией с одногруппниками. Есть в этом что-то сакральное и не лишённое игры: ещё вчера никто из нас не знал того или иного факта, а теперь о нём в курсе вся группа. Буквально во вторник я делала презентацию по Гоббсу и его теории общественного договора — ну, где он утверждает, что люди по природе враждебны друг другу, поскольку преследуют лишь собственную выгоду. И что от войны всех против всех их сумеют удержать лишь жёсткие рамки закона. Ага, тот самый порядок, о котором ты говоришь. Я тогда пошутила, что если следовать логике Гоббса, Brexit может стать откатом к подобному абсолютизму и установлению на территории Великобритании жёсткой диктатуры. Народ смеялся, но потом мы реально обсуждали, где граница между суверенитетом и ответственностью. Приятно, когда ты не просто зубришь, а чувствуешь, что философия живая — и помогает тебе задавать тон дискуссии. Искать истину вместе с другими, и даже её находить. Когда делишься знаниями с другими, учишься сам, и это вдвойне ценно.

Алан, который к этому времени покончил со своей половиной блюда и с виду как будто не слушал речь собеседницы, теперь откинулся на стуле и сдержанно усмехнулся.

— Томас Гоббс, конечно, не прав в одном: люди не враждебны по природе. Они — безразличны. Это хуже. Вражда требует энергии, страсти, даже, прости, фантазии. А безразличие? Просто сидит на тебе, как пиджак, и не оттягивает плеч.

Он сделал паузу, отпил воды и, не меняясь в лице, откусил от дольки лайма.

— А вот с тем, что только страх перед законом удерживает толпу от скатывания в анархию, я бы, пожалуй, согласился. Страх — очень эффективный регулятор. Гораздо действеннее, чем мораль или патриотизм. Люди могут верить во что угодно — пока не окажутся перед выбором: подчиниться или иметь дело с последствиями. В этом смысле Brexit — не возвращение к абсолютизму, а скорее замена внешнего управления на внутренний произвол. Для политиков это, возможно, и свобода, для населения же, по сути, ничто не меняется. Просто учить, как жить, будут при успехе этого мероприятия не из Брюсселя, а прямо из Лондона. Но что будут учить — незыблемо. Вот, кстати, и твой лосось.

Ягнёнка ждать пришлось дольше, и Алан, воспользовавшись паузой, вышел на веранду сделать пару звонков (и покурить, чёрт возьми, покурить!). Контесса Ван дер Страпп благополучно вылетела в Азию вместе с Эдгаром Бруком. О местонахождении Поппи Меррис же не было никаких новостей.

Это начинало раздражать. Он, значит, невыездной, и крутится как может, а равноправная учредительница Valebrook Heritage Trust вольна колесить по миру.

А что, если она сбежала за рубеж, едва запахло жареным? И больше уже не вернётся — в ближайшее время так точно.

Тогда срочно нужен план Б.

«Завтра», — договорился Блэк сам с собой. В любом случае, ловушка у него готова, и если сменить фамилию в бумагах и тактику по загону жертвы, она сработает в равной степени чисто. Пусть даже не с Меррис.

Он потушил окурок и поймал себя на мысли, что проверяет, не слишком ли от него пахнет табаком — прямо как в шестнадцать, когда матери ни в коем случае не следовало знать, что он курит.

Общим решением добавили к счёту десерт: шоколадное мороженое для него, вишнёвый крамбл с веганским ванильным мороженым для неё.

Но даже после него время едва-едва подползло к двум часам.

— Для рейда по женским больницам рановато, — срезюмировал Блэк. — Зато в самый раз для прогулки по Гринвичскому парку.

Он распоряжался. Не уточнял, насколько это удобно для спутницы — её удобство уже аккуратно вписывалось в план и само собой подразумевалось.

Он просто хотел устроить себе рекреационный день. Да-да, чёрт побери, от рассвета до заката — и дальше…

Чтобы никаких трастов, никаких клиентов, никаких стажёров, оставивших ему ворох незрелых эсэмэсок ещё до обеда. Пусть это всё лавиной хлынет в понедельник — но сегодня у Алана Блэка тайм-аут. Нулевой меридиан.