Лёгкое Топливо

Сцена 41. Ритм Ноль

По комнате стелется густой белый дым. Он с удушающей нежностью обволакивает чёрные вельветовые шторы и замшевые кресла, ластится к ногам гостей в элегантных вечерних платьях и смокингах, поедает краски и сглаживает острые углы, отчего внутреннее убранство напоминает сцену из довоенного кинофильма в стиле нуар. Приглушённый бело-лунный свет, ненавязчивая живая музыка, шампанское в бокалах-флюте, зализанные волосы, строгие полумаски — не ради карнавала, ровно за тем, чтобы скрыть лицо.

Посреди овального зала на импровизированных лаковых подмостках возвышается винтажный Fiat 850T, чей цвет напоминает Алану маникюр госпожи Меррис. Фургон с затенёнными стёклами и аутентичной красной полосой наискосок над задним бампером — единственным «кричащим» аккордом в пастельной гамме антуража.

Перед автомобилем на низком стеклянном столе лежит обнажённая женщина. Её лицо безмятежно, на библейских отчётливых выпуклостях и меж бёдрами рассыпаны чёрные лепестки роз.

На соседнем столе, напоминающем барную стойку, разложены всевозможные предметы, среди которых ножницы, эластичные верёвки, малярные краски и кисти, скальпель, велосипедный звонок, павлинье перо, бельевые прищепки, миска сухого корма, бокал вина, вазочки с всевозможными лакомствами, из которых, по-видимому, изготавливают начинку для драже Берти Боттс… В общей совокупности предметов больше пятидесяти. Зрители изучают их, но всё больше деликатно поглядывают на изгибы недвижного «экспоната»: мужчины оценивают достоинства, женщины косятся на недостатки.

Но рано или поздно их взгляд останавливается на лице, знакомом многим по газетным статьям, телеэфирам, афишам: загорелый овал, гладкие угольно-чёрные волосы, уложенные на прямой пробор, брови лёгкой дугой, крупный нос с горбинкой и припухлые губы. Классический балканский типаж.

Марина Абрамович собственной персоной. Сегодня — почётная гостья Atelier Row и первый живой экспонат лондонского трибьюта её скандально известному перформансу «Ритм ноль».

Женщина с острыми ногтями, замысловатой французской причёской, схваченной шпильками, и чёрными туфлями на высоком каблуке, словно отлитыми из затвердевшей нефти, поднимается на сцену. Ей не требуется микрофон: тишина в зале бархатная, акустика превосходная, внимание и без того отныне принадлежит ей.

Организаторам вечера нет нужды представлять гостью и даже инсталляцию — их слава говорит сама за себя. Единственное, на чём Мадам акцентирует вступительную речь, — на изменившихся правилах.

«Пятнадцать минут вы вольны делать с Телом всё, что заблагорассудится. Но потом Телом становитесь вы».

Иными словами, всякий присутствующий, прикоснувшийся к экспонату, обязан будет в порядке случайной очереди занять его место. Полная нагота не требуется, даже если приветствуется — достаточно разоблачиться до белья. Вместо шестичасового перформанса с участием одного человека инсталляция займёт три-пять часов, в зависимости от активности публики. Каждый экспонат будет находиться на витрине ровно пятнадцать минут, в течение которых зрители могут делать с ним всё что угодно: трогать, разглядывать, пользоваться предметами на столе. Доставлять ему удовольствие — или напротив. Имея при этом в виду: рано или поздно на этой витрине окажутся они сами.

Алан Блэк, задержавшийся у окна, улыбается одними губами. Его гиацинтовые глаза зорко исследуют каждого присутствующего; рука сжимает подбородок, другая — свободно ложится на край дубовой рамы. Вечер принимает неожиданный оттенок, и с одной стороны ему любопытно, сумеет ли он распознать среди публики Налу (при условии, что она вообще пришла), с другой — он пытается вообразить, какое впечатление инсталляция произведёт на его дам. Всех трёх.

Что касается его собственных впечатлений, он намерен принять их, одно за другим, по мере того, как будут разворачиваться события.

Зрители разделились в первые же минуты.

Одни отошли к столику с закусками, манерно обязав бармена налить себе по бокалу, и вздыхали, что нынешний перформанс обмельчал. То ли дело Неаполь семидесятых, когда можно было принести в галерею заряженный пистолет, застрелить человека «токмо из любви к искусству», и не спросят с тебя ни имён, ни фамилий. А сейчас — полиция, камеры, лицензии на хранение оружия. Даже простая мысль о применении огнестрела могла повлечь уголовную ответственность. Увы и ах.

Другие рассредоточились по помещению, заняв позицию наблюдателей. Либо делали вид, что происходящее их не касается, либо напротив предвкушали насыщенное зрелище.

Некоторые далеко не отходили. Один из них хвастался на весь зал, что лично побывал на перформансе Абрамович в Нью-Йорке — «Да-да, том самом, с ледяным крестом, где она вырезает на животе пентаграмму». Он наклонился поближе, чтобы разглядеть, остались ли у женщины шрамы. Затем, когда время пошло, обмакнул в алую краску ближайшую кисть и, бесстрашно приблизившись к Марине, нарисовал вокруг пупка пятиконечную звезду.

— В память о вашем выдающемся таланте, — галантно прошептал на ухо.

Вслед за ним подошли и другие. Вечер только начался, алкоголь ещё не подействовал в полной мере, а перед ними была как-никак всемирно известная личность, отчего публика, хоть и не робкого десятка, тушевалась.

Некто угостил женщину виноградом, другой попросил автограф, и ему пришлось напомнить правила перформанса. Двое встали по обеим сторонам стола, переглянулись, приподняли его вместе с экспонатом, развернули на сто восемьдесят градусов и отпустили. На большее им фантазии не хватило.

На исходе десятой минуты её пощекотали пером, сдули с груди лепестки (старательно сделав вид, что случайно), связали ей ноги жгутом.

К рисователю пентаграмм неслышно приблизилась мадемуазель в чёрном и отозвала его к задним дверцам фургона, где был оборудован гардероб.

Сам фургон уже стал объектом пересудов и всевозможных гипотез. Кто-то увидел в нём отсылку к Италии прошлого века и, как следствие, оригинальному «Ритму ноль»; другие рассматривали его как символ: «Машина — это такое же тело, и дизайнеры лепят его всякий раз по-новому». Господин в чёрно-белых штиблетах язвительно предположил, что жена одного из владельцев клуба потребовала выкинуть эту рухлядь из гаража, вот он и приволок её сюда, чтобы люди гадали, что это значит. Пожилая синьора с явно выраженными итальянскими корнями (уж ей не удалось бы скрыться ни за одной маской в мире) пригладила кружевные складки домино и томно заметила, что молодёжь ничего не понимает: искусство — это открытая рана, которая обрела собственный голос.

Молодёжь действительно не поняла столь тонкую мысль.

Толпа поприветствовала новый экспонат в сатиновых трусах, и те, кто видел, как он рисовал на животе у Марины, уже держали кисти наизготове.

На исходе пятнадцати минут на его теле не осталось ни сантиметра незакрашенной кожи: где не хватило красок, использовали мякоть фруктов.

А Блэк к тому времени отыскал наконец свою студентку-философёнка. Неспешно приблизился к ней, любуясь нарядом девушки. Что он принял за длинное вечернее платье оказалось кофейным сари с золотой каймой: знай он раньше, распознал бы её безошибочно. Она собрала длинные тёмные пряди в жгуты и уложила в виде улитки. Маску надевать не стала — прикрыла лицо дупаттой. Стояла у столика с закусками и бойко обсуждала происходящее с представительным мужчиной лет пятидесяти.

— Свобода одного человека, — расслышал Блэк, — заканчивается там, где начинается свобода другого, если верить русским мыслителям. Но по-настоящему начинаешь понимать смысл этой фразы лишь когда каждое твоё действие обретает серьёзный шанс обернуться против тебя.

— А я вам говорю, это всего лишь вопрос времени, — отвечал её собеседник. — Весь эксперимент насмарку! Марина позировала шесть часов. Шесть! А здесь что можно успеть за пятнадцать минут?

— Сказала бы я, что, — обронила случайная гостья в зелёном бархате и прошествовала мимо, мрачно улыбаясь. Очевидно, лелея в душе горькие воспоминания о скоротечности некоторых услад.

Алан присоединился к говорящим и, верный образу, спросил на французском:

— Не желаете поучаствовать в инсталляции? Испытать таким образом веяние свободы и времени воедино.

Мужчина пригладил седеющие виски.

— Покорнейше благодарю, я уже вышел из возраста анархистов. Но, надо признать, сегодняшний вечер стоит того, чтобы отразить его на холсте. С вашего позволения.

Он поднял бокал выдохшегося шампанского и удалился.

— Это и есть сари? — уточнил Алан вполголоса.

Нала повернулась к нему, узнав ленивый и вкрадчивый тон, выдававший его с лихвой.

— Oui. Подарок бабушки. Вдвоём выбирали. В Лондоне не так уж много мест, где можно появиться в подобном наряде, так что благодарю за приглашение, Але́н.

Блэк усмехнулся:

— Прошу тебя, не коверкай имена на французский манер. Дурная школьная привычка.

— Может, ты объяснишь мне, для чего мы вообще говорим по-французски?

— Конспирация. Дама желает вина?

— У дамы сухой закон. Личный выбор.

— Который мне импонирует. Прошу.

Он протянул ей руку и подвёл девушку к столу с предметами для перформанса.

— Тогда выбирайте ваш инструмент, творец.

Нала поглядела на него в недоумении.

— Зная тебя, я могу предположить, что ты нарываешься на арт-скандал.

— Искусство почти никогда не обходится без скандала. Ты угадала: пришло время добавить красок на холст.

Прежде чем подойти к экспонату, Алан обернулся и оглядел зал. Поппи стояла в компании двух мужчин, пытавшихся увлечь её живым разговором, но слабо преуспевающих в задуманном. Обоих не составило никакого труда опознать. Слева — Лео Гревилл, наследник текстильной империи, финансист с лицом ангела и мозгом спекулянта. Только он мог нацепить такой выпендрёжный салатовый костюм и ломаную золотую цепочку. И потом: хоть бы вынул гербовую серьгу из правого уха. Справа — Рафаэль Дюмон, кудрявый француз с британскими корнями, историк и реконструктор. Человек, который знал, кто с кем возлежал при дворе Людовика XV, и мог это доказать. Чем он, судя по всему, сейчас и занимался, непрестанно поправляя белоснежную манишку и одёргивая края жаккардового пиджака, расшитого золотой нитью.

Блэк усмехнулся и невольно бросил взгляд на часы: его гостья угодила в занятную компанию. Согласно его подсчётам, должно было пройти не больше пяти минут, прежде чем собеседники сделают белокурой незнакомке нескромное предложение, включающее l’amour à trois. Он им уже не завидовал.

— Как успехи? — спросил Алан, обойдя стол.

Девушка нервно скомкала край дупатты.

— Не бойся. В этом ведь самое ядро философии. Выбери, что бы ты сотворила с мужчиной, если бы он не мог тебе отказать или возразить. А потом сделай это.

— Не вижу, чтобы ты торопился действовать, — возразила Нала.

— Так и есть. Я не тороплюсь. Ожидаю достойную модель.

Акцент на последних словах заставил её вздрогнуть.

— Уж не надеешься ли ты сделать что-то со мной, если я окажусь на витрине?

— А ты догадлива. Да, это входит в мои планы, не скрою. И видишь ли, Нала… — его рука опустилась на её оголённое плечо, — у меня, как ты помнишь, сохранилось одно неизрасходованное действие, которое я вправе потребовать от тебя. Так что-либо ты возьмёшь что-то сама со стола, либо я выберу за тебя.

— Какой же ты маньяк, — рассмеялась она и потрепала его по волосам. — Жаль, ты не учишься в нашей группе. Был бы душой любой вечеринки.

Ох уж этот философёнок. Придирчиво обошёл весь стол: что-то потрогал, что-то стойко проигнорировал, а кое-что чуть не понюхал.

Взял нож и перо, и Алан было подумал, что шоу предстоит знатное, как Нала быстренько очинила перо как умела и обмакнула в чёрную краску (увы, чернил не завезли). Подошла к третьему экспонату по счёту — молодому мужчине с не слишком внушительной грудной клеткой в медных завитках — и написала на левом предплечье (Блэк специально приблизился и прочёл):

L’homme est condamné à etre libre… [1]

Ах ты, чаровница. Цитирует Сартра! Между прочим, пропустила циркумфлекс в слове «être». Нет, поставила: вспомнила напоследок.

Затем обошла экспонат и добавила на другой руке:

…la liberté nous condamne à agir. [2]

И заткнула перо за резинку белья.

А вот такого он у ни у одного экзистенциалиста не припоминал. Может, просто невнимательно читал? Да и лекций не посещал.

Но и это ещё не всё. Остатками чёрной краски Нала накрасила ногти ему на ногах и нарисовала на щеке сердце. Другие тоже не отставали, творили что-то своё, но Алан уж не вникал.

— Это всё? — полюбопытствовал он, стараясь, чтобы было не слишком заметно, как он обращается к ней.

Нала капнула кисточкой на зелёный инжир, размазала каплю, так что тот стал похож на классический лиловый, и преподнесла его экспонату.

— На сегодня довольно, — подытожила она. — Не все в настроении скандалить.

В ожидании своей очереди Нала допытывалась, в какое такое место она угодила.

— Частный лондонский клуб, девочка. Не бывала в таких?

Она зажмурилась, щёки расплылись в непроизвольной улыбке: каков нахал! Сам-то как думает?

У соседней колонны как будто лопнул воздушный шар. Которых, к слову, никто не надувал.

Близстоящие обернулись на звук.

Рафаэль потирал раскрасневшуюся щёку, а белокурая дама в гневе удалялась от него. Лео ковырял длинным ногтем стенку бокала и глумливо булькал нечто неразборчивое.

Поппи поравнялась с Блэком и принялась горячо изливать своё возмущение. Для руководителя отдела комплаенса у неё оказался удивительно низкий порог чувствительности.

— Ну что вы, мадемуазель. Тот француз — милейшей души человек. Мухи не обидит. Говорят, он даже не выводит глистов из сострадания к живым существам. — Шарма образу Дюмона эта ремарка не прибавила. — Лучше пойдёмте немного оживим вечер. Выплеснем раздражение в творческой форме. Джаан, — обратился он к Нале, вспомнив сленг этнических меньшинств (точнее, давно уже большинств) Слау, — мы с дамой ненадолго отлучимся. Нервы, знаете ли. А лучшее лекарство — арт-терапия.

— Торн, ты что, проглотил Эйфелеву башню? — прошипела Меррис, ведомая под руку к предметному столу. Французский она кое-как воспринимала на слух, но говорить на нём отказывалась наотрез.

— Тс-с, это называется сценический образ. Понимаю, арабский подошёл бы здесь лучше, хабибти, но мне недоступна покуда роскошь свободного владения им. За вами выбор оружия, мадемуазель.

— Здесь вам не дуэль, мсье Торн.

Тот неопределённо пожал плечами.

— А это видно будет.

Поппи вооружилась верёвкой и довольно резко схватила запястья у четвёртого по счёту мужчины, сидевшего на краю стола, ссутулив плечи — так, будто он во что бы то ни стало желал съёжиться в крохотную точку и исчезнуть. При его габаритах желание близкое к неосуществимому.

А ещё у него были трусы с Суперменом. Которых он довольно скоро лишился — в том числе стараниями Меррис. Она же была инициатором того, чтобы соорудить из них повязку на глаза.

«А дамочка-то у нас любит пожёстче», — с интересом отметил Алан, когда второй верёвкой она отхлестала экспонат, прежде чем связать ему заодно ноги. То ли, в самом деле, гнев вымещала, то ли всегда такой была. Эта деталь его даже где-то как-то завела — но отвлекаться не пристало.

Наконец Поппи, умело обездвижив экспонат, вплоть до пальцев, стянутых жгутами, устроилась сверху и принялась массировать его могучие телеса — с нажимом, до синяков, впиваясь в кожу своими стальными ногтями. Алан не знал этого мужика, и гадал, что же тот сейчас думает и испытывает. Будь он, Блэк, на его месте, даме бы это с рук не сошло. Впрочем, Поппи и так не сойдёт, хоть и по другой причине.

Эта мысль завела его ещё больше. Самоконтроль дал трещину. Тогда он отыскал ассистентку Мадам и хорошо поставленным сладким, но не терпящим возражений голосом убедил следующей пригласить в фургон белокурую фурию, явно переходящую границы дозволенного.

Нет, с Поппи он ничего не сделает. Пока. Для того, что задумал Блэк с этой женщиной, требовались иные декорации и полное отсутствие свидетелей. Ну и план для начала неплохо бы набросать.

Первые пункты уже начали проясняться — но Алан отложил их до лучших времён (допустим, когда он останется один) и вместо этого вернулся к Нале, прислонившейся к колонне неподалёку и глядевшей на шоу во все глаза.

— Ты это называешь арт-терапией?

— Не я, — пояснил Блэк. — Она. Рисковая женщина. Первый раз здесь — но, думаю, ей это нравится.

Пятнадцать минут истекли. Женщину от экспоната оттаскивали втроём — она кое-как преодолела состояние аффекта, приосанилась, позволила увести себя к фиату — шагала причём походкой от бедра. Огляделась в поисках Алана — тот отсалютовал ей драконьим фруктом, взятым со столика наугад.

Откусил, чуть не выплюнул: любит же Элеонора всякую дрянь! Но из рачительности доел.

— Так вот, — продолжил он прерванный разговор, — это уютный клуб по интересам. Никакого строгого устава, никакого занудства. Всё дозволено. Почти. Кроме фото и видеосъёмки, курения в общих залах и банальности.

— Ну, в последнем тебя не упрекнёшь.

Он возвратил девушке эту ремарку и рассказал немного о клубе, открытом ещё в начале двухтысячных, о его основательнице и бессменном президенте (presidentessa, как она просит себя называть), которую именуют Мадам — да, Нала, ты не ошиблась, как в лучших заведениях для взрослых, именно в этом кроется юмор. Но, вообще, публика тут довольно приличная — чуть развязная, да, это так, но не вульгарная. Нет, обычно вход без масок, просто вечер сегодня особенный. В понедельник, вон, будет аукцион, и все те же лица придут в открытую, примутся вырывать друг у друга лоты, устроят кошачьи бои.

«Кошачьи». Он хмыкнул на этом слове, подумав, не присоединиться ли к ним. К тому моменту у него уже будет на руках подходящая кошечка. Если ускорится.

— Ладно, джаан, пойду взгляну, как там наша великолепная наездница и не надеется ли кто-нибудь сам её оседлать.

Он выпил первый подвернувшийся бокал шампанского, отломил кусочек тёмного шоколада и направился к сцене.

— Алан, — окликнула его девушка, — почему ты зовёшь меня джаан?

Тот оглядел её с головы до ног.

— В таком наряде очень непросто звать тебя как-то иначе.

Он приблизился к Меррис, полулежавшей на холодном стекле — сложнее всего ей давалось сохранять неподвижность. Она нервно сучила ногами, ресницы дрожали, саму её по-тихому лихорадило.

Блэк невольно залюбовался белизной её кожи, кружевом дорогого белья и перспективами того, что под ним укрывалось. Идеальное стройное тело с родинкой у пупка, будто пирсинг. Приятная форма груди, ширина бёдер. Неплохо — и предстоит изучить в своё время.

— Поппи, ты принимала что-нибудь из рук того господина в салатовом? — полюбопытствовал он, прильнув к её уху. Это было сделать не так-то просто: женщину обступила толпа зрителей, которые явно что-то задумали.

Та явственно кивнула в очередном тихом припадке. Разговаривать ей не полагалось и было, к тому же, затруднительно. Вдобавок кто-то из наблюдателей вздумал пощекотать ей ступню. Другой приблизился с ножницами и с улыбкой Суини Тодда, и, прежде чем Алан успел отреагировать, щёлкнул лезвием. На пол осыпалось платиновое сено, как-то разом утратившее живость и блеск. Суини Тодд заработал руками с пристрастием, и вскоре белокурые локоны усеяли всё пространство вокруг.

Стрижка вышла кривой и рваной, как у пережившей блокаду. Парикмахер взял себе прядку на память и отступил.

На сцену поднялся господин Супермен. Алан встретил его хладнокровным взглядом, ради которого даже слегка приспустил очки.

— Не лютствуй, приятель, она не в себе. Гревилл чем-то её накачал — ну, ты знаешь его, он без подарков из дому нос не кажет. Санта грёбаный Клаус.

Супермен лютствовать и не намеревался — его куда больше беспокоило, как объяснить жене ссадины и синяки, в чём он простодушно признался. Затем без усилий опрокинул женщину на живот и связал ей руки и ноги как в дханурасане (память услужливо подкинула Алану этот термин). Сам же встал напротив неё и проникновенно смотрел ей в глаза, скрытые за полумаской. Алан тоже взглянул в них и уловил, как ему показалось, оттенки гнева и наслаждения. Занятно, очень занятно…

— Развлекайся, — обронил он тогда Супермену и, отыскав глазами Лео, поравнялся с ним.

— Ас-саляму алейкум, милейший. Не найдётся ли у вас чего-нибудь для старого друга? В память о добрых временах на вечеринке Васильчикова?

Лео вытаращил глаза:

— Алан, ты, что ли?

Правильно, кому как не ему из всего сборища удалось бы произнести без запинок такую фамилию. Да ещё с правильным ударением, хоть и на французском.

— Ну, я. Чем ты там белокурую диву потчевал, не поделишься?

Лео покопошился в карманах, протянул фантик. Блэк прыснул: под словом «поделишься» он-то имел в виду информацию. Но подаяние принял.

— А с Рафаэлем она что не поделила?

— Ой, ты же знаешь его: изысканность маркиза, манеры конюха. Как всегда ляпнул — пригласил на ужин при свечах, где основным блюдом будет он сам.

— А на второе ты, что ли?

— Не исключено, — отвечал тот, хотя обоих давно уже исключили. — Слушай, а что это за индианочка, не в курсе? — Лео прилизал волосы и уставился сальным взглядом на Налу, которая говорила с пожилой дамой.

— Она со мной. Отвлекать её не советую.

— Ну и пожалуйста.

[1] L'homme est condamné à être libre — человек обречён быть свободным.

[2] La liberté nous condamne à agir — свобода обрекает нас на действие.