Лёгкое Топливо

Сцена 47. Анализируй то. Анализируй это

— Возьми лист бумаги, — говорит она, — а ещё карандаш или ручку. Лучше ручку.

Он и сам знает, что лучше. Карандаш — для неуверенных, не способных с первого раза донести мысль так, чтобы не пришлось ничего вымарывать. А во внутреннем кармане у него всегда припасён верный Montblanc.

Следовать её указаниям забавно, особенно потому, что это вызывает у девчонки иллюзию значимости. Она даже не знает, в чьих руках сосредоточен контроль — сейчас и всегда.

— Пиши, — говорит она, когда Алан кладёт пустой лист на стол и садится рядом. — Я никогда не смогу…

— А дальше? — требует он, выводя строчку. Пусть диктует живее. Алан не школьник.

— А дальше ты пишешь сам. Семь пунктов. Семь вещей, которые ты никогда не сможешь сделать.

— Это шутка такая?

Он смеётся, но ему не смешно. Что она себе вообразила? Что он так и признается, что никогда не сумеет… а что, собственно говоря, не сумеет? Об этом Блэк прежде как-то не задумывался. Он мог всё — по крайней мере, всё, что задумал. А о другом старался не помышлять.

Возможно, возможно…

Первым ему приходит в голову, что он никогда бы не смог ослабить контроль. Сейчас он притворяется, что делает именно это, а, по сути, верховодит из тени.

Он заносит ручку над первой строкой — но меняет решение.

Алан Блэк пока что в своём уме, чтобы признаваться в подобном.

Он может отказаться от теста. Сказать, что не будет писать. Он уверен, что именно так поступают другие — отшучиваются, переводят тему, возмущаются, «внезапно» вспоминают о неотложных делах… Но это — путь слабаков. Покидать поле боя, даже не попытавшись перехитрить оппонента.

Терапевт тоже пичкал его подобными тестами. Ни один из них он не проходил честно. Конечно, ложь — это тоже своего рода самораскрытие, но если ты в этом хорош, то самораскрытие на твоих условиях.

— Мне нужно подумать, — говорит он по-деловому. — Завари пока чай, если хочешь. Чтобы не ждать, не скучать.

Нала прячет усмешку в ладошку, но поднимается из-за стола.

— Конечно-конечно.

Подумать. Самое лучшее будет сейчас спрогнозировать, что ответил бы адекватный, среднестатистический человек. Такой приглаженный списочек из пяти-шести позиций, разбавленный парочкой личных, не самых вызывающих. Для достоверности. Чтобы никто не смел упрекнуть, что в ответах нет его голоса.

Чего никогда бы не смог обычный тестируемый? Убить человека? Ха! Алан не только смог бы, но и уже убивал. Ничего выдающегося — так, между прочим. И потом… если человек пишет, что не сможет убить, не значит ли это, что он уже задумывается об убийстве, и только закон, собственный страх, желание выглядеть лучше, чем есть, или что-то ещё его ограничивает?

Словом, не самое адекватное заявление.

А что тогда? Стать президентом?

Он видит здесь жажду амбиций и отвергает такой вариант.

Как насчёт полёта в космос? Типичная детская мечта.

Алан вспоминает, как в десять лет одноклассник спрашивал у него, не желает ли тот полететь в космос. Алан скривился и ответил тогда, что не имеет никакого намерения пахать в армии за чужие идеи, подвергать организм перегрузкам, выслуживаться перед начальством, чьи погоны одни других круче, заискивать перед военными и учёными — и всё это ради того, чтобы прогуляться на несколько десятков тысяч километров вверх.

Надо признать, его мнение не изменилось. Но утверждение выглядит безобидно: он решает записать его третьим по счёту.

Вторым будет что-то семейное, взывающее к тёплым отношениям. Не очаг и трое детишек, конечно, — ему попросту не поверят, — но что-нибудь наподобие.

Четвёртое, пятое… он там посмотрит. Что-нибудь с юмором, что-нибудь общее и даже кокетливое, вроде «никогда не смогу выразить словами, какая ты разносторонняя личность».

А вот первое… С чего начинают такие послания?

Алан вздыхает. Сжимает ручку покрепче — так, что корпус впивается в кость. А затем пишет:

Я никогда не смогу вернуться в церковь.

Алан, чёрт возьми, что ты несёшь?!

Он закрывает глаза. На внутренней стороне века — прохладный полумрак, пылинки в прожекторе солнечного луча цвета взбалмошной фуксии, проникшего сквозь витраж, в ушах — гортанные звуки органа и шёпот:

Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae. Amen.

Чаще эта молитва звучала на английском, конечно, но мать и родственницы молились всегда на латыни. Вот их чёрные скорбные спины, шали на поникших плечах будто пуховая скатерть на полукруглом гробу. Пятки, локти и ягодицы упираются в лакированную твердь скамьи. Алан от скуки пинает генуфлекторий и старается дышать реже, чтобы ладан не так сильно бил в нос.

Ему двенадцать, и у него есть занятия поважнее.

— Встаньте, — говорит священник, — помолимся.

Все поднимаются, слышны змеиные шорохи платья. Он тоже порывается встать…

Алан вскакивает из-за стола, отгоняя видение, но за ним настигает другое, в иной временной промежуток — они выходят из церкви вслед за гробом отца: безутешная мать, святоликие тётки и, конечно же, Кэролайн — с таким видом, будто вся церемония — её рук творение.

Он отстаёт, не желая нырнуть под завесу дождя, пусть даже зонт уже наготове. Оборачивается и плюёт на порог.

«И больше, — говорит он себе, — ноги моей здесь не будет».

Он сдержал обещание вопреки материнским истерикам, родственному вмешательству и ненавязчивым беседам священника. Возражал мягко, грубо, ультимативно — а год спустя отбыл наконец в Саутгемптон, и конфликт, хоть и не исчерпал себя, но с расстоянием поутих.

Так какого, спрашивается, дьявола он выносит это сейчас, да ещё во главу списка?

Видимо, такова она, правда.

Пятнадцать минут спустя Нала меняет лист в его руках на чашку Earl Grey. Пробегает глазами по всем позициям.

Вернуться в церковь… завести собаку… полететь в космос… жить без распорядка дня… выразить словами, какая ты разносторонняя личность (на этом месте она закусила губу, но её выдал лёгкий румянец)… сыграть в шахматы с признанным гроссмейстером… явиться в зал суда в пижаме.

— А последнее-то как сюда затесалось? — смеётся она.

— По аналогии с беседами в курилке. Один адвокат как-то раз поделился, что это его навязчивый сон: он приближается к кафедре, обращается с речью к суду, и тут замечает, что одет в пижамный комплект. Ну уж нет, не приведи такое.

— А это точно его сон, не твой? — уточняет она.

— Точно. Мои сны более рациональны.

— Надеюсь, когда-нибудь ты расскажешь о них. А сейчас — вторая часть теста. Зачеркни в каждой фразе «никогда не» и прочитай вслух, что получится.

— Я смогу вернуться в церковь, — буднично произносит он, цепенея внутри.

«Ни за что!» — вопит внутренний голос.

— Я смогу завести собаку.

«Вот ещё!»

— Я смогу полететь в космос.

«А также на Альфу Центавра, ага!»

— Я смогу жить без распорядка дня.

«Да, но зачем?»

— Я смогу выразить словами, какая ты разносторонняя личность. Остановимся, пожалуй, на этом, — вносит он предложение. — Ты, Нала, философ, фотограф, а в чём-то ещё и фактограф. Хотя чаще ты наделяешь факты значениями, интерпретируешь их, пользуясь не только острым умом, но и гибким воображением. Ты зришь в корень и во всём ищешь несостыковки. Если ты ещё и стрелять хорошо научишься, то станешь откровенно опасной. Знаешь, а твой тест работает. Я в самом деле сумел выразить мысли словами.

— Тест ещё не окончен, — с улыбкой отвечает она. — Переверни лист. А теперь напиши: «Я очень хочу…»

— Что, ещё семь раз? — восклицает он, видя, что та замолчала.

— Да, ещё.

Это уже не смешно. Опять придётся выдумывать. Больше всего он хотел бы, чтобы эта тягомотина закончилась.

— А потом что придётся писать? — уточняет Алан заранее. — Я столько раз делал семь разных вещей, что меня от них нынче воротит?

— Ты пока что пиши.

— Есть, мэм. Выпей чаю, пока не остыл.

Так, чего там хотят эти обыкновенные люди? Зарабатывать больше? Нежиться на островах? Чтоб Британия не выходила из Евросоюза? Или, может, послать всё к чертям?

Я очень хочу ещё раз съездить в Мексику, пишет он.

Звучит, вроде, невинно. Мало ли, для чего он туда собрался. Может, ещё за одной вазой. Или одеколоном.

Я очень хочу, чтобы люди вокруг не были такими идиотами.

Нет, ну а правда. Кто осудит его за то, что желает миру добра?

Я очень хочу, чтобы скорее провели этот проклятый референдум.

Слово «проклятый» он в последний момент заменяет на «благословенный».

Я очень хочу… чего же ещё? Здесь тоже пофлиртовать для приличия или не стоит? Что-нибудь вроде «поцеловать тебя» было бы куда уместнее, будь ему лет шестнадцать.

Ладно. Побудет немного мальчишкой.

Я очень хочу почаще видеть твою искреннюю улыбку.

Я очень хочу затвердить все законы.

Я очень хочу быть уверенным в своих коллегах и подчинённых.

Я очень хочу допить свой Earl Grey, — завершает он список и тут же именно так поступает, довольный, что хоть одно желание судьба позволила осуществить прямо сейчас.

Он даже гордится собой, уверенный, что справился великолепно. Вручает ей список, словно медаль.

— Занимательно, — говорит Нала. — Ни одна позиция не совпадает с предыдущим перечнем.

— И что это значит? — мягко уточняет он, добавив голосу даже не бархатных, кашемировых нот.

— Как правило, что кто-то не был полностью чистосердечен. Знаешь, опрашиваемые часто склонны желать того, чего уверены, что не смогут достичь.

Блэк возражает: мол, это же глупо. Нет смысла гнаться за пустыми мечтами. У него, например, все пункты осуществимы — особенно седьмой и четвёртый, ведь правда?

Нала тепло улыбается: правда.

А пятый… ну что ж, пятый пункт — это шутка. Так что всего можно достичь.

Кроме второго. Второе — утопия.

И всё-таки несовпадение — это маркер. В остальном же всё, вроде бы, ровно. Чувство юмора, подстройка под экзаменатора, чувство собственной значимости на самом виду — явно не без нарциссизма (но ты не думай, я не разбрасываюсь диагнозами).

Про веру она деликатно спрашивать не стала, утверждая, что первый пункт — установка на задание. Да и второй тоже. Вот третий-четвёртый — куда серьёзнее.

Алан и сам это знал: не зря же он прогнозировал, что на каком месте.

— Давно ты, юрист, отдыхал? — уточнила она. — Может, пора немного развеяться? Съездить куда-нибудь, хоть и не в космос. Да хоть в ту же Мексику.

В Мексику он бы ох как съездил. Или куда там занесло его женщину. Ненавязчиво согласился, что пора, что об этом подумает.

— А ещё вот что интересно: ты утверждаешь, что не смог бы жить без распорядка — а сам в то время желаешь затвердить все законы. Так серьёзно относишься к своей работе? Любишь держать руку на пульсе?

Алан развёл руки в стороны, ладонями вверх — мол, вот он весь на виду.

— Раскусила. Ну а ты, Нала? Что бы ты написала в этом своём тесте?

— Ой, да обычные глупости. — Она поправила волосы, заложила их за уши, затем передумала, оставила их как были. — Что никогда не освою все асаны из йоги. Что никогда не смогу выучить каннада — я и хинди-то еле владею. Что никогда не спою так красиво, как Кэндис Найт — ну, знаешь, мне немножко нравится Ренессанс. Что никогда не смогу стать удобной для кого-то другого… даже если человек мне нравится.

— А вот это уже интригует. — Алан навострил уши, повернулся и взял её за руку. — Я бы сказал, не становись. В этом, как раз, заключён смысл — не бесконечно подстраиваться, а найти кого-то, кому не потребуется шлифованная версия тебя. Да ты и сама это знаешь. Ну а как у тебя со второй частью? Чего бы ты хотела больше всего?

Она ненадолго притихла. Раздумывала, стоит ли говорить.

— Знаешь, ты сейчас спросил это таким голосом… как колдун из сказки. Или джинн. Дескать, загадай три желания — будут исполнены. Только по-своему, да ещё и придётся расплачиваться.

Алан деланно вздохнул и отпустил её руку.

— Ты уже второй раз в разговоре со мной намекаешь, что я потребую какой-нибудь платы. Это оттого, что я юрист? Или не доверяешь мне?

— Всего понемногу.

— Разумно. Я тоже юристам не доверяю. Да и сам себе… не всегда. Ну и, конечно, ты помнишь, что у меня сохранилось неизрасходованное действие по отношению к тебе. Нет, сейчас я им не воспользуюсь, время ещё не пришло. Просто, как ты выразилась, держу руку на пульсе. Но ты называй свои желания — посмотрим, что можно сделать.

— Я тоже хочу поехать в Мексику, — рассмеялась она. — Но можно и в Бангалор, к родным.

— О, ну это уже плагиат.

— А ещё я хочу определиться, что ли, с профессией. Вот ты уверен, что я планирую преподавать — если бы всё было так просто! С другой стороны, можно примкнуть к гуманитарной миссии в Африке или в той же Индии. Это увлекательно и пойдёт на пользу. Понимаешь, Алан, если уж мы хотим, чтобы в мире стало меньше идиотов, начинать следует с себя.

Это Блэк не стал комментировать. Гуманитарные миссии — к такому обсуждению он точно не был готов. Во всяком случае, честно и прилюдно. В его картине мира бедствующие слои населения твёрдо относились к категории «проще застрелить, чем прокормить» — и кроме как ради бизнеса и поддержания имиджа он не видел смысла с ними возиться. Но пусть наивная девочка полагает, что ей подвластно что-то изменить.

— Да и язык неплохо бы выучить… — продолжала она, — и вокал подтянуть. Но больше всего хотелось бы, конечно, найти своего человека. Вот у нас есть отличные ребята в компании — юморные, начитанные, местами даже галантные. С ними весело, с ними легко, — а не то.

— А. — Блэк подтянулся, вышел из-за стола, отступил к окну. Покурить бы сейчас, сто чертей! А, впрочем, он так и сделает. Прошёл мимо Налы прямиком к лестнице, занёс ногу над первой ступенью.

— Я на балкон. Вернусь, скажу одну вещь.

Девушка решительно поднялась, последовала за ним.

— Я с тобой.

— Ты же знаешь, зачем я туда иду.

— Знаю. И не одобряю. Но не хочу прерывать разговор.