Лёгкое Топливо

Часть 4. The long performance. Сцена 38. Чёрные утра, чёрные дни

Среда, 19 октября 2016 года

Если бы Алан Блэк отмечал чёрным маркером в календаре каждый день, который свернул не туда, он бы обвёл девятнадцатое октября двумя кружками.

Он проснулся раньше всех в доме и, не тратя время на кофе, принялся за работу. Увлёкся ею настолько, что лишь посторонние звуки, доносящиеся снизу, через этаж, отвлекли его от бумаг.

В кухне спорили — громогласно, ожесточённо.

— Это неправда! — кипятился Ривз. — Можешь передать своим Ницше и Макиавелли, что они все лгут! А Платон, знаешь ли, тоже предполагал, что мы живём в иллюзии — в пещере теней! За нами следят. Особенно за Белгравией — мы ж в трёх кварталах от Букингемского дворца! Так откуда мне знать, что тебя не прислали они?

От этого последнего «они» веяло таким флёром всемирного заговора, что если бы Блэк успел позавтракать, его бы несомненно стошнило.

Он быстро, но не теряя достоинства, спустился и грозно застыл в дверном проёме.

— Ривз, какого дьявола?!

Тот скуксился, замолк на полуслове.

— Я, кажется, ясно распорядился… — но Томми прервал его и замямлил что-то про «пить захотелось» и «не намерен был никого потревожить».

— У тебя есть своя раковина, — напомнил Блэк.

Нала откусила кусочек французского тоста и обескураженно призналась, что не ожидала, что шутка про стажёра в подвале вовсе таковой не являлась.

— Да какой он стажёр, — махнул рукой Алан. — Техперсонал с параноидальными наклонностями. Ошивается тут пока не прогонят. Томми, возьми пиво из холодильника и проваливай.

— Зачем же так грубо? — возразила Нала. — Пусть останется. Мы ещё не закончили разговор о свободе воли.

— В этом доме свобода воли только у меня, — самодовольно заявил Блэк, надеясь покончить с малолюбопытной ему темой.

Из столовой показалась фройляйн Шпигель в своём неизменном переднике. Она парой взмахов протёрла столешницу и поставила перед собравшимися блюдо со свежими тостами, графин с апельсиновым соком, кофейник и сахарницу. Молча — но её взгляд свидетельствовал о том, что она категорически не согласна с хозяином. Чиркнула походя открывашкой, и бутылка, которую Томми до этого выудил из холодильника и безуспешно охаживал, издала «чпок», вызывающий у всякого, знакомого с этим звуком, трепетное предвкушение.

Которому не суждено было оправдаться.

Алан выхватил Marston's из пухленьких ручек и водрузил на дальний конец столешницы.

— Это не было приглашением вкусить, — заявил он, явно довольный архаичным выбором слова. — Это было распоряжение на вынос.

Томми смотрел на него с выражением, достойным поминальной службы.

— Но… ты же сказал…

— Я дал тебе пиво, — хладнокровно подтвердил Блэк. — А не разрешение наслаждаться им.

— То есть… — Томми запнулся, потеряв нить, — я… могу иметь пиво, но не пить его?

— Именно. Вопрос обладания не тождествен вопросу употребления. Это, к слову, базовая логика римского права. Ты ведь хотел философии?

Нала, не отрываясь от тоста, фыркнула:

— Какой же ты злодей!

Фройляйн Шпигель окинула троицу взглядом знатока, не намеренного, впрочем, делиться своими наблюдениями.

Хозяин выделывается перед девчонкой. Мальчик испытывает необходимость в утренней дозе алкоголя. Сама девочка чувствует себя неуютно в непривычной обстановке, но старается держаться непринуждённо.

Упаси Господь чтобы фройляйн Шпигель произнесла хоть что-то из этого — тем более в таких вульгарных выражениях. Нет, эта женщина ведала цену субординации.

Она сняла с плиты кастрюльку с варёными яйцами, подала их на трёх фарфоровых блюдцах с углублением по центру и бодрой поступью покинула кухню.

Разговор не клеился. Блэка это устраивало: он сам не давал его клеить.

После завтрака Нала, явно озадаченная, поспешила на занятия. Вежливо отказалась от предложения её подвезти и простроила маршрут до кампуса.

— Встречаемся в четыре у входа в Турбинный зал? — уточнил Блэк.

Девушка с готовностью кивнула.

— Хорошо. Только, Алан, не обижай свой технический персонал. Хорошо?

«Лучше некуда», — фыркнул он про себя.

В кухне звякнуло: Томми уронил ложку.

На этом утренние злоключения не кончились. Едва за Налой закрылась дверь, подоспела бригада, которая тут же приступила к установке лестницы.

А ещё через пару минут у парадного входа нарисовался кэб.

На пороге возникла тётя Мэйв в клетчатом строгом пальто и берете с приколотой брошью. Она крепко держала за руку Джейми, чьи худенькие ножки в отутюженных брючках стояли слишком уж прямо, будто по указке.

— Алан, — кивнула Мэйв, когда тот нехотя открыл дверь, — как хорошо, что мы тебя застали. («Как скверно», — подумал тот.) У меня сегодня в девять назначен приём к офтальмологу, — она горделиво поправила очки с толстыми стёклами, — так вот, не мог бы ты… («Не мог бы», — заранее приготовился он к ответу.) присмотреть в это время за Джейми? Можешь взять его с собой в офис, или в суд — он ничем не помешает. Я буду так тебе благодарна!

— Мэйв, неужели мальчишка так сильно боится окулистов, что не может подождать в приёмном покое?

Алан изо всех сил сдерживался, чтобы не вложить в эту фразу сарказма сверх меры. Тётя вздохнула, поджала тонкие губы без намёка на помаду и подбоченилась.

— Если ты помнишь, Алан, когда ты был в его возрасте, отец брал тебя в контору. Тебя воспитывали всесторонне развитым джентльменом. Видит бог, — она привычно перекрестилась на католический манер, — я сделала всё в моих силах, чтобы дать Розетте лучшее образование и привить манеры, и не моя вина, что она выскочила за этого, — Мэйв понизила голос, — актёришку. Но почему мальчик должен страдать? Окажи хоть ты на него положительное влияние. Пусть Джейми сходит с тобой на работу, узнает цену труду. Не болтаться же ему в приёмной со стариками и их болячками.

«Будь я пиратом, болтались бы вы оба на рее», — некстати подумал Алан, сам не зная, что породило у него эту ассоциацию. Посторонился, освобождая проход.

— Прошу… («катитесь к черту», — безмолвно довершило подсознание.)

— Нет-нет, что ты, я ведь всего на минутку. И так уже опаздываю, — засуетилась тётя и подтолкнула мальчика в спину.

Джейми, отделавшись от бабушкиных цепких пальцев, шагнул внутрь. Мэйв выдохнула с облегчением и даже тоненько улыбнулась — как жаба.

— Спасибо, дорогой, — сказала она таким тоном, будто он только что подписал разрешение на пересадку печени. — Я знала, что ты меня не подведёшь. Джейми, слушайся дядю. Он строгий, но справедливый.

Алан поднял бровь. «Это уже не комплимент, а диагноз», — мысленно ухмыльнулся он.

— Технически я — двоюродный дядя, — уточнил он с присущей ему дотошностью, едва за тётей захлопнулась дверь.

— Можно я буду снимать видео? — осведомился мальчик. — Мы с Лукасом ведём видеоблог.

— Вот Лукас пусть и снимает, — отрезал Алан, проводив племянника в кухню. — Сегодня — закрытый репортаж. Без видеоряда. Ты завтракал?

Джейми неуверенно покачал головой — то ли да, то ли нет. Наверняка его уже напичкали какими-нибудь хлебцами или овсянкой, и он был бы не прочь перекусить чем-то более достойным, но стеснялся, да и не знал, возможно ли это.

— Фройляйн Шпигель, покормите этого шкета, — распорядился Алан, увидев, что экономка ещё не уходила.

Сам он поднялся в спальню и переоделся. Бросил взгляд на календарь в гардеробной, напротив туалетного столика Элеоноры.

Да, если бы он отмечал неудачные дни — ох, как он бы обвёл этот кружком. Дважды.