Лёгкое Топливо

Сцена 34. Striscia l’immondizia

Поехали к нему без лишних слов.

Путь занял двадцать минут — по зелёной волне светофоров, в кондиционированной тишине «Ягуара». Улицы дробили дождевые капли октября, асфальт тёк чугунной рекой, и в его волнах Нале чудилось продолжение стрельбы: дрожь в руках, сбитый прицел и мишени, которые не желают играть в поддавки.

Наконец она подняла взгляд на белеющие фронтоны, выступающие из сумрака силуэтами разряженных в пух и прах привидений викторианской эпохи.

— Белгравия? А ты непрост.

— Только сейчас поняла?

Он обогнул площадь, демонстрируя панорамные виды, — отчасти ради того, чтобы не выдавать кратчайший путь к дому. Свернул в переулок, затем в полукруглую арку. Просквозил меж дворовыми фасадами и плавно затормозил у изумрудных гаражных ворот.

— Зайдём с парадного входа, как приличные люди, — предложил он. — Машину я припаркую потом.

— Это и есть настоящие белгравские мьюзы?

— Напротив — да. Роскошь не напоказ. Соседи — милейшие люди.

— А что они могут сказать о тебе? — лукаво спросила Нала, следуя за ним к сквозной арке.

— Ну, лично я слышал, как почтенная леди из торцевого дома сплетничала об одном господине с пуленепробиваемым взглядом. Он носит галстук, как монарх — корону, говорила она, и произносит такие сложные фразы на латыни, что, право, я теряюсь в догадках: либо этот тип способен вызвать дьявола, если нужно, либо сам дьявол и есть — под прикрытием.

— И ты уверен, что речь велась о тебе?

— Других таких господ на улице я не встречал. Или ты скажешь, приметы не совпадают? Может, это и не про меня, но, знаешь — si vis pacem, para bellum. Ну или para infernum, [1] коли на то пошло. Сюда, пожалуйста.

Прежде чем открыть дверь, Алан прислушался к вечерней тишине, чтобы определить, не нарушат ли её какие-нибудь неугодные звуки. Рабочие должны были уже уехать, Ривз — тихо сидеть в подвале, но с этими бестолочами никогда не знаешь, чего ожидать.

Переступив порог, Нала первым делом сбросила обувь и зашагала по мраморному полу босиком.

— Брр, холодно.

Алан без слов предложил ей домашние туфли. Подал руку и галантно проводил девушку на верхний этаж, в гостиную.

— Вот и обещанный экран. Впечатляет, не правда ли?

Нала попыталась скрыть изумление и смущение за смешком.

— Впечатляет? Тебе стоит как-нибудь посмотреть на нём болливудскую классику. Наверняка уже на второй минуте начнёшь плясать вместе с героями, поддавшись эффекту присутствия.

— Пожалуй, воздержусь. Лучше полистай свои снимки. Садись.

Он перекинул фото с телефона и оставил ей пульт. Сам удалился заварить чай. Заглянул заодно в гараж и грязно выругался под нос: пол и стены в оскорбительных брызгах разной степени белизны, словно кто-то бросил гранату в бидон с молоком.

Вернись он сегодня один, непременно набил бы Томасу морду.

Убедившись, что пятна на полу высохли, Алан припарковал «Ягуар».

Когда он вернулся наверх, гостья рассматривала фотографию воскресного застолья, угодившую в подборку. Алан сделал её по настоянию тётушек, отослал матери и до сих пор не убрал с телефона. Сам он на снимке отсутствовал, и сейчас возблагодарил за это небеса.

— Ух ты! — восхитилась Нала, указав на достопочтенную леди Кэролайн, — не знала, что ты знаком с мисс Марпл. Это её дом? Очень похож.

— Можно и так сказать, — согласился Алан. — Только эта мисс Марпл не имеет привычки прикидываться безобидной старушкой и почитает Христа чуть более яро, чем заявлено в сценарии. А также она не испытывает тягу к расследованию убийств, но знает свыше десяти способов склонить собеседника к суициду.

— А как насчёт женщины в центре? Напоминает одну французскую актрису… сейчас имя не вспомню…

— Да. Она та ещё «французская актриса», — подтвердил Блэк и сменил фото. — О, я вижу, ты всё-таки засняла мою душу.

В самом деле, на снимке, который Нала сделала у полуночной витрины, в отражении виднелся человек, окружённый голубоватым сиянием и отбрасывающий длинную тень — хотя никаких прямых источников света поблизости не имелось.

— Похоже на то. Вот только ни рогов, ни крыльев не видно.

— Тем лучше. Не терплю банальностей.

Он протянул девушке чашку — зелёный чай с молоком, цветом напоминающий снег в карамельном сиропе. Сам устроился в кресле, закинув ногу на ногу.

Гостья указала на сферу на столике:

— Кто жил в аквариуме?

— Никто.

Алан сказал это мягко, слегка ироничным тоном. Не в качестве отговорки — так оно и было. Элеонора выращивала в аквариуме орхидею: прочитала где-то, что эти капризные цветы любят каменистую почву — даже вовсе не почву, а гальку. И решила, что будет очень красиво, если взять стеклянный горшок, насыпать туда цветных камушков, а на них посадить тропическую красавицу. Увы, прозрачных горшков не нашлось в магазине, зато отыскался аквариум.

Орхидея не продержалась и года в таких условиях. А вот «горшок» сохранился.

Вообще, в гостиной имелось много чего, привнесённого Элеонорой. Справа и слева от телевизора были прибиты полки из того же чёрного дерева, что и столик, и тумба-комод. На полках стояли книги, приобретённые в путешествиях, глиняные вазочки, тощие и пузатые, деревянные фигурки. С самого верха на посетителей взирала огромная аромалампа в форме черепа — не анатомического, всего лишь кракелюрная ваза с тремя отверстиями, но череп угадывался безошибочно. Элли привезла его из Латинской Америки, где они с Аланом побывали в ноябре позапрошлого года. Там как раз отпраздновали День мёртвых, и прилавки ломились от подобных сувениров — нередко их отпускали со скидкой. Большая часть черепов была ярко расписана цветами, крестами, сердечками, паутинками и прочими нелепостями, и Алан сказал, что не потерпит хипповатой цыганщины в своём доме. Но против скромной серенькой лампы не возражал.

— Только не вздумай лить на черепушку какой-нибудь иланг-иланг, жасмин или ландыш, — предупредил он. — Иначе ей не поздоровится.

Сейчас Нала смотрела на аромалампу с выражением лица человека, пытающегося сформулировать вопрос и заодно решить для себя, стоит ли задавать его вообще.

— Рука ноет, — призналась она, не зная, насколько это уместно.

— Да, так бывает. Обычное дело. Это ты ещё не стреляла из дробовика или винтовки — там помимо напряжения мышц идёт отдача в плечо. Если жёстко его зафиксировать или зажаться, можно легко травмироваться.

— Нет уж, спасибо, — рассмеялась она, — мне пока что хватило моей сотни выстрелов.

— Кстати, у тебя хорошо получается. Но ты слишком много раздумываешь. Раздумья порождают сомнения, а те, в свою очередь, — боль в запястьях. Но Декарт бы одобрил.

Алан поднялся и сел рядом с ней на диван — не слишком вплотную, но довольно близко. Протянул ей ладонь как для рукопожатия и, когда она положила сверху свою, принялся аккуратно её массировать.

— Когда ты фотографируешь, — говорил он, листая параллельно снимки, — ты долго не размышляешь. Иначе момент будет упущен.

— Там принцип другой, — возразила Нала, не отнимая руки, но заметно нервничая. — Делаешь много кадров, потом выбираешь из них наилучшие. А стрельба — это как съёмка на плёночный фотоаппарат. Пули приходится экономить.

Алан опустил взгляд на её пальцы — тонкие, с коротко подстриженными ногтями, покрытыми синим лаком. За исключением безымянного: тот был бирюзовым.

— Когда боеприпасы ограничены, тем более опасно тратить их на сомнения.

— Можно посмотреть вон ту лампу? — неожиданно попросила она, указав свободной рукой на верхнюю полку.

Алан молча достал череп. Внутри оказалась оплывшая толстая свеча и флакончик эфирного масла — какая-то смесь для релакса. Он налил в выемку над теменной долей воды и добавил несколько капель масла. Зажёг свечу и погасил свет.

Девушка вдохнула аромат лаванды, ромашки и мяты, откинулась на спинку дивана и, осторожно сняв туфли, поджала ноги.

— Красивая лампа. Напоминает артефакт со съёмок Индианы Джонса — только менее театральный.

— Теночтитлан, пятнадцатый век, — голосом экскурсовода произнёс Алан. — Череп поверженного врага какого-нибудь ацтекского императора с труднопроизносимым именем.

— Монтесумы?

— Э, нет, слишком просто. Это имя чересчур растиражировано Хаггардом.

— Стало быть, это мексиканский сувенир?

Алан не ответил. Он вспомнил вдруг, как два года назад Элли сказала ему, что хотела бы непременно побывать в Мексике в разгар празднования Día de Muertos. А сейчас она находилась в Карибском бассейне.

Кажется, теперь он совершенно точно знал, где её можно будет отыскать в конце октября.

Оставалось лишь выяснить, как. Как покончить с этой историей за каких-то тринадцать дней.

— Твой дом полон секретов, — заметила Нала. — Пустой аквариум, ацтекская лампа, книги с пустыми корешками, фото из личной коллекции мисс Марпл… Монгольский чай. И портрет женщины над телевизором, о котором, скорее всего, лучше тоже не спрашивать.

Блэк поднял взгляд к потолку, где над широким экраном висели три фотографии в рамках: слева его прежний автомобиль, тоже «Ягуар», справа — один из особняков Челси. Посередине — снимок Элеоноры, в красном шарфе, под зонтом. Он был изначально цветным, но Алан сделал его чёрно-белым, оставив цвет лишь у шарфа. Не как отсылку к «Списку Шиндлера», но художественный акцент узнавался.

— Это моя жена, — сказал он буднично, словно назвал любимый сорт арабики. — Одно из её ранних фото. Швейцария, две тысячи пятый год. В этом шарфе её все принимали за француженку и полагали, что её мягкое ‘r без грассирования и неверные ударения — особенность регионального диалекта.

Нала закинула ногу на ногу, свесила обе с дивана.

— Она знает, что у тебя нынче гости?

— Пока ещё нет. Можем доложить — но вряд ли ей будет интересно. Она и сама на этой неделе… в гостях.

Несмотря на то, что последняя фраза звучала довольно двусмысленно, тон, с которым она была произнесена, явно не предполагал намёка на неверность.

Нала едва слышно вздохнула.

— Понятно. Эпикур говорил, что мудрый человек вступает в брак, только если пользы от этого больше, чем вреда. Не могу назвать тебя мудрецом — но и глупцом тоже.

— А Мишель де Монтень писал, что брак — это клетка. Те, кто в ней, хотят выбраться. А те, кто снаружи — забраться внутрь.

— И ты с ним согласен?

— В целом, да. Монтень прав, но это относится не к браку, а к людской природе: прельщает то, о чём знаешь лишь понаслышке. Угнетает — то, что изучил чересчур хорошо. Так что нет ничего удивительного в том, что она решила погостить за рубежом.

— Не скучаешь по ней?

Алан загадочно улыбнулся. Скучает! Какими же мелочными категориями мыслят люди, даже с философским образованием.

— У меня нет недостатка в занятиях, — пространно ответил он. — А ещё к моим услугам спутниковое телевидение.

— Ну, да.

Нала не стала спорить, тем более что он явно шутил.

К телевизору она была не менее равнодушна, чем хозяин этого дома, но его спутниковость сулила определённые перспективы. Девушка вооружилась пультом и принялась листать программы. Новости. Би-Би-Си. Дискавери. Спорт. Телемагазины, один за другим. Заседание парламента в Париже. И вдруг — пятый канал, Италия. Тот самый, ведомства Сильвио Берлускони.

Ezio-o-o Greggio e Michelle Hunzike-e-er! — громогласно возвестил закадровый диктор на разогреве. Зрители в зале яростно зааплодировали. Алан с болью в глазах хлопнул себя ладонью по лбу.

— Я тебя умоляю… Только не Striscia la notizia.

— Почему? — удивилась Нала: ей эти слова ни о чём не говорили.

— Потому что после этой передачи мне совершенно точно снова потребуется стрелять. И на сей раз не в тире.

Она хотела рассмеяться, но передумала, взглянув на её лицо. Переключать канал, впрочем, не стала, заинтригованная.

Алан отпил из чашки, не обращая внимания на нарядных девиц в телевизоре, танцевавших столь зажигательно, будто они знали, что вот-вот начнётся ядерная зима, и это — их финальный номер.

— Какая девушка тебе больше нравится? — спросила гостья. — Блондинка или брюнетка?

Блэк поднял наконец взгляд на экран.

— Ах, Нала, ты предлагаешь мне выбор между двумя формами художественного отвлечения от действительности с современной хореографией. Разница с философской точки зрения отсутствует. Но если ты настаиваешь — предпочитаю брюнетку. Светленькая — симпатичная и стройная, в свадебном платье, что довольно иронично, и напоминает мне нашу первую встречу. А вот у тёмной, в очках, — взгляд женщины, которая знает то, чего не ведают остальные. Это интригует.

Он сделал ещё один глоток чая и повернулся к собеседнице.

— Между прочим, не факт, что я имею в виду девушку из телепрограммы.

Нала смущённо кашлянула и перевела тему.

— В чём вообще смысл шоу? Я думала, это программа новостей, а теперь они устраивают танцы.

— Смысл в том, что даже бюрократия и журналистика могут выглядеть соблазнительно, если приложить фантазию. — Алан кивнул в сторону экрана и подмигнул. — Но на самом деле всё это — ширма. Эстетизированный хаос для публики. Видишь ли, шоу заявлено как сатирическое, но существует лишь для того, чтобы итальянцы не начали подозревать, что уже живут в сатире.

Он допил чай и продолжил:

— И всё же репортажи Striscia гораздо честнее наших парламентских слушаний. У них хотя бы костюмы по размеру. Даже у этого чёрта, — он кивнул в сторону пародийного Бруно Веспы под белым зонтом, втиравшего очередную чепуху депутатам.

Далее последовали шутки про футбол и немного туалетного юмора, связанного с публичными оговорками журналистки Sky Sport — «Paolo Maldini ha un rapporto così intestinale col Milan». [2] С основной темой из Остина Пауэрса на заднем плане и неприличными звуками, разумеется.

Нала пыталась понять, в чём соль, но без субтитров было тяжело.

Когда Алан перевёл шутку, какой-то футболист на экране случайно заехал другому кроссовком в промежность. «Ha preso la palla comunque!» [3] — радостно заключил диктор. Мишель помахала рукой, и Блэк отметил, что у неё симпатичная кожаная юбка.

К счастью, передача закончилась быстро — предвиделся какой-то очередной матч Лиги чемпионов УЕФА между «Ювентусом» и «Лионом».

Напоследок длинноногие девицы в коротеньких шортиках станцевали с Gabibbo под финальные титры, и Нала долго смеялась и спрашивала, что делает в передаче толстячок в костюме помидора.

— А, это маскот-балагур с генуэзским акцентом. Защищает и развлекает обездоленных, обличает несправедливость, критикует чиновников и пляшет в стиле «гигантская отбивная на дискотеке».

— А почему он красный?

— Ну, знаешь, я бы тоже покраснел, если бы вышел на сцену в таком костюме. Кстати, — добавил он спокойно, — если когда-нибудь решишь свести счёты с жизнью, но захочешь, чтобы всё выглядело как несчастный случай, — просто включи эту передачу на полной громкости и запри дверь. Никто ничего не заподозрит. Скажут, передоз сценическим абсурдом.

— Хочешь мятную пастилку?

Алан резко умолк. Девчонка забавно переводила тему.

— Это не мята, — укоризненно прокомментировал он, когда Нала протянула ему упаковку Wint O Green Life Savers, до этого скромно дожидавшуюся своего часа в рюкзачке. — Это грушанка. На вкус как дедова мазь от боли в суставах, или ополаскиватель для рта. Любят же янки всякую дрянь.

— А мне нравится, — возразила она, шурша фантиком. Алан взял одну штучку из вежливости и уточнил, не проголодалась ли его гостья.

— Сегодня моя очередь готовить ужин, — оповестил её Блэк, с хрустом расправившись с неугодной пастилкой и скорбно добавил: — Что я и говорил: аптечная мазь.

По телевизору начался обещанный матч. Игроки вышли на поле и затянули гимн. Нала взглянула на собеседника со всей строгостью школьной учительницы.

— Полагаю ты, Алан, дрянь готовить не будешь?

Тот повернулся — неспешно, но неотвратимо, как приближающийся товарный состав. Неторопливо протянул руку, снял с девушки очки.

— Рискнёшь спросить это ещё раз? Погромче. Добавив интонации желчи. Крайне желательно стоя, нагнувшись и положив руку мне на колено. Но ни к чему не обязываю.

Нала медленно поднялась и сделала, как он сказал. Глядя в глаза ему с дерзостью, которую можно было принять за чистую монету, не ведая о её слабом зрении.

Алан Блэк улыбнулся, дотронулся пальцами до её щеки.

— Раз уж тебе так не терпится знать, я отвечу. Никакой дряни. Поверь мне, это будет ужин, после которого тебя либо соблазнят, либо завербуют.

[1] Si vis pacem, para bellum. Ну или para infernum. — Хочешь мира — готовься к войне. Ну или к аду.

[2] Скорее всего, имелось в виду: «Paolo Maldini ha un rapporto così viscerale col Milan» — У Паоло Мальдини очень глубокие, тесные отношения с «Миланом». Viscere означает «внутренности», а intestino — «кишки». Но если viscerale в переносном значении может также означать «глубокое и в то же время иррациональное (чувство, отношение и т. д.)», то intestinale относится исключительно к кишечному тракту.

[3]Ha preso la palla comunque! — Он всё равно/так или иначе ударил по мячу! Le palle (ит.) — мячи, шары, а также эвфемизм для тестикул.