Лёгкое Топливо

Часть 3. The long preparations. Сцена 23. Sweet 60

Воскресенье, 16 октября 2016 года

Воскресенье. Разумеется.

Учитывая линейность времени, рано или поздно этот день должен был наступить.

Мать с утра пораньше уточнила сладким голоском, что много гостей не предвидится. Она собиралась отпраздновать круглую дату в тесном кругу, по-домашнему.

Будут всего-то тётя Мэйв, тётя Бернис (родные мамашины сёстры) и дорогая тётушка Кэролайн (сестра её матери, бабушки Алана), восьмидесяти шести лет от роду, большую часть из которых она провела суя свой крючковатый нос в жизнь окружающих.

Ну и, конечно, отец Себастьян, остригающий немногочисленную католическую паству местного прихода с елейной улыбочкой и притчей наготове. Передвигающийся по Слау исключительно на велосипеде, что английский дон Маттео. Разве что преступления не раскрывающий — но не факт, что не совершающий.

В общем, свои. Чёрт бы их побрал.

Вдобавок ещё этот Ривз, которого он грозился отвезти в Мейденхед. Во-первых, он спал мертвецким сном, и еле удалось его добудиться. Во-вторых, тот, проспавшись, вспомнил ещё одну деталь, которая ранее напрочь вылетела из головы.

— Я… это… — признался он, скромно постреливая глазками, — всю неделю следил за твоей дамочкой из Корнишона. Ну, мало ли, может тебе потребуется ещё какая-либо информация на её счёт…

У Алана пронеслось в голове «Что?!», промелькнуло «И ты молчал?!», промчалось «Выкладывай! Живо!», — но все ускакали в туман. Не его стиль. Он сухо кашлянул, поощряя к дальнейшим откровениям.

— И так вот, на этой неделе она ошивалась в Брюсселе, затем укатила в Америку…

«Точно сбежала, — подумал Блэк. — Солгала, что сотрудничает со следствием, и ускользнула. Тварь».

— …но завтра утром без десяти семь должна возвратиться. Судя по её билету. В Бельгии была по работе, а вот в Штатах, похоже, устроила себе коротенький отпуск…

Томми прервался, деловито протёр очки, посетовал на головную боль.

— Ну? — поторопил его Блэк, ожидая, когда Ривз начнёт уже наконец клянчить деньги. Впрочем, он не мог не отметить, что парень старался хоть как-то быть полезным: другой бы без зазрения совести попросил в долг (и не вернул, разумеется), а этот пытался что-то предоставить взамен.

— Так это… Я ещё выяснил, что в пятницу она побывала на подпольном аукционе в Нью-Йорке и приобрела там какой-то ценный экспонат. Что именно, не знаю, все лоты проходят под фальшивыми именами от благотворительных фондов, но должно быть годноту, если уж вывалила за неё пять миллионов долларов. В биткоинах. Вот это, я понимаю, благотворительность, — завершил Томми, сделав акцент на последнем слове, и заискивающе улыбнулся.

Блэк усмехнулся. Теперь стало понятно, отчего командировка Меррис так непозволительно затянулась. И что к побегу это отношения не имело.

— Как ты это выяснил?

— Да вот… Ошибка дилетанта. Мой эксплойт оказался живучее, чем я предполагал. Всякий раз, как она заходила в сообщения, он воскрешался будто феникс из пепла.

— Так-так… — Алан потёр руки. — Неси сюда ноутбук.

Но Ривз, вопреки ожиданиям, заартачился.

— Ноутбук не отдам. — Он резво подскочил к сумке и вцепился в неё обеими руками. — Пойми, Блэк, я тебя уважаю и всё такое, но мой ноут — моя… моя…

Он завис в поисках нужного определения, что позволило Алану перехватить инициативу.

— Всё понятно. Вояж отменяется. Собирай вещички и топай в подвал. И надень, наконец, штаны.

Томми не успел и пискнуть, как теперь в самом деле оказался заложником. Долго размышлять Алану было некогда: его ждали дела. Так что он наскоро прикинул, что человек с бэкдором во всю подноготную Меррис нужен ему под рукой — хочет он того или нет. В конце концов, не то чтобы у него имелся выбор, правда?

И, конечно же, Алан ещё не выжил из ума, чтобы оставлять постороннего в доме в своё отсутствие.

Про Ривза он даже не знал, что и думать. Разве что тот полный осёл. Парень мог взломать любое устройство, сайт, секретную базу, а сам сидел при этом без единого пенни в кармане, питался лапшой быстрого приготовления, плоской тестообразной субстанцией, за которую, при малейшей попытке назвать её пиццей, любой итальянец смело мог бы подать в суд, — и запивал всё это пивом и энергетиками.

Сродни курочке, несущей золотые яйца, — и пускающей их на омлет.

Алан запер подвал, спустился в гараж, нехотя завёл мотор. Подумал, не взять ли такси, и какому греху сподручнее уступить в глазах тётушек и священника — растрате средств на таксистов-эмигрантов или классической гордыне, что сподвигла явиться на транспорте премиум-класса.

Да, эти старые дуры наверняка голосовали за Brexit…

Рассудив, что на чём бы он ни пожаловал, хоть на личной машине премьера, он всё равно станет объектом пересудов, Алан выехал из гаража навстречу своей погибели.

Одно было хорошо: в воскресенье никаких пробок на выезде из города. Но ему всё равно пришлось чуть не на час застрять в полиции (да-да, проклятый график «каждые семьдесят два часа»!): вчера задержали каких-то несогласных с выходом из ЕС, желавших провести очередной митинг, но как-то вяленько и в малом количестве, так что все были погружены в фургон и провели бурную ночь в участке. Теперь их по очереди отпускали и нарочно не обращали внимания на элегантно одетого господина в замшевом пальто, который явно торопился. Он, конечно же, пробовал говорить с дежурным. Пробовал делать звонки — но выходной день работал против него. Тогда он решил поступить нетипично: дождаться своей очереди без драмы. В конце концов, он хотел в тишине поразмыслить о событиях прошлого дня. О своей таинственной новой знакомой — и чудаковатом старом знакомце.

Да и на торжество, по большому счёту, не слишком уж торопился.

И тут, как назло, копы зашевелились. Вспомнили про него, протянули журнал.

Закон Мёрфи.

Родной особняк в Слау напоминал пряничный домик и с каждым последующим посещением казался всё крошечнее, игрушечнее — так, что было невозможно поверить, что столь безобидный домишко может ранить так больно.

В нём теплилась душа старого пианиста, которого заставляли играть церковные гимны часами, будто он кабацкий тапёр. Сам дом был довольно большой (тем паче для одинокой женщины), с садом, где плющ и лаванда конкурировали за внимание с облезлыми гномами. А внутри…

Цветы. Цветы повсюду. Обои — цветочные. Занавески — цветочные. Скатерти, подушки, салфеточки, натюрморты, даже чёртов плед на диване — весь в мелких розочках, будто хозяйка впала в ботанический экстаз и провозгласила: «Да будет флора!»

Таким этот дом раньше не был. Во всяком случае, при отце.

Не говоря уж о том, что теперь в каждой комнате обречённо повис аромат благовоний. И в каждом углу — по распятию. Даже в уборной, аккурат против мятного керамического трона с гортензией на бачке.

«Иисус видит, как ты стараешься…» — пробормотал Алан, дёрнув за шнурок слива и пожалев, что не справил нужду где-нибудь на заправке.

Сполоснул руки, прошёл в гостиную, где посреди столиков и стеллажей сплошь в фарфоровых куколках Peggy Nisbet и Leonardo Collection были стратегически расставлены кресла средней степени жёсткости и антикварности. Алан по-прежнему поглядывал на них искоса и не торопился приземляться ни в одно из них (в ушах звенел голос четвертьвековой давности: «Куда лезешь, несносный мальчишка! Запачкаешь гобелен!»).

В кресле у окна обнаружился священник. Он тепло приветствовал гостя, осведомился, удаётся ли посещать столичную церковь (ах, какой замечательный готический антураж у церкви Непорочного Зачатия на Фарм-стрит! Возрождение в его непревзойдённой красе! Я вам, право, завидую, хоть зависть и считают грехом…) и добавил, что его мать — истинное украшение прихода. Такая добросердечная, такая талантливая. Сочиняет стихи, пишет рассказы и щедро жертвует вдовам, сиротам и беднякам…

— Святая женщина, мистер Блэк. Но не буду задерживать. Она вас ожидает.

Мать в будуаре показывала своим великовозрастным сёстрам старенький фотоальбом, а те обсуждали, как на заре семидесятых увлекались макраме. Тётя Мэйв — в своих вечных очках на цепочке, как будто постоянно читала Евангелие мелким шрифтом. Тётя Бернис — с такой тонкой талией и толстым голосом, что аж делалось страшно. И тётушка Кэролайн — двоюродная бабуля, которая всегда выглядела так, будто только что вышла из исповедальни и осуждала всех даже за то, что дышат чересчур дерзко. Сейчас она сидела на диване в окружении не менее полудюжины подушечек, одну из них положив на колени, и распекала своего кота, «облезлого проказника без Христа за душой». Кот был повинен в том, что сожрал её пилюли «от сердца» — рецептурные и дорогие. Тёти наперебой охали, но всё больше над собственными репликами, толком друг друга не слыша.

А у туалетного столика, сложив руки в замочек, в позе писающего ангелочка застыл восьмилетний мальчуган, внук тёти Мэйв. Значит, родители вновь укатили куда-нибудь на Ривьеру и сбагрили мелкого бабушке. Алан одновременно сочувствовал ему и насмехался: с одной стороны, он понимал Джейми, благо сам пережил немало «приятных» минут в компании всех вышеобозначенных тёть, когда родители в очередной раз бросали его на произвол судьбы. С другой стороны, он отмечал, что для своего возраста мальчик слишком уж туповат в сравнении с ним: интересов толком никаких, вечно торчит в телефоне, социальные навыки на уровне дошкольника.

Алан поздоровался с мамой. Та не сразу оторвалась от своего занятия и подняла на него взгляд — а когда наконец заметила сына (оглядев его с таким видом, будто ей не сразу удалось вспомнить, кто перед ней), то первыми её словами стали:

— Ах… наконец-то изволил явиться. Надеюсь, ты хорошо помыл руки, Алан. Октябрь — самый пик ОРВИ.

Далее последовала содержательная лекция на тему, как избежать осенней простуды, как следует питаться, как одеваться и повышать иммунитет. На самом интересном месте Лериссу прервала Бернис, словами: «А где же наша голубка Элеонора?»

Ну вот, началось…

— В отъезде, — сказал Алан. — По работе. В Америке.

— Одна? Ты позволил ей уехать так далеко… без сопровождения?

Тётя Бернис покачала головой с укоризной, а почтенная старушенция тяжко вздохнула со своего подушечного насеста и добавила:

— В наше время мужья никогда не отпускали так легкомысленно женщин одних. Особенно в Америку. Бога они не боятся за океаном. А уж этот их Трэмп…

Она так и сказала, «трэмп» [1], и добавила пару нелестных комментариев относительно его дебатов на прошлой неделе.

— По мне так уж лучше пусть победит Трамп, чем эта, как её, Клинтон, — баском возразила Бернис.

— Вот именно, — подтвердила Мэйв. — На посту президента женщинам не место.

С этим Алан был отчасти солидарен. И, к тому же, рад, что разговор свернул на другую тему. Но за столом ему предстояло возобновиться.

После первого тоста Лерисса Блэк открыла фотоальбом, который разглядывала в будуаре, и благодушно позволила всем присутствующим полюбоваться на её дорогого сэра Торна: «Вот наше свадебное фото. Ах, всего одно: в семидесятых, знаете ли, не было цифровых фотоаппаратов… А вот он на крещении Алана. Вот — на Пасху в 1990-м. Вот — в саду, где мы только посадили вишню. Которая засохла. Но всё равно…»

Альбом ходил по рукам; особенный интерес к нему проявил юный Джейми, которому это отвлечение позволило перестать тыкать вилкой в фаршированные яйца в надежде, что они эволюционируют в курицу и улетят с его тарелки долой. Алан, сидевший напротив (и досадовавший по этому поводу: он терпеть не мог находиться за одним столом с детьми), обратил внимание, что на некоторых фотографиях было что-то как будто дорисовано или замазано красной ручкой. А где-то явственно виднелись ленточки на запястьях. У пары снимков обрезаны края, на других — наклеены персонажи, которых там не было. Похоже, мать перекраивала реальность по-своему, в том числе видоизменяла вещдоки.

Тётя Мэйв указала на фотографию девятилетнего Алана в школьной форме, на заднем дворе:

— Смотри, Джейми, каким дядя Алан уже был в твоём возрасте высоченным. Если ты начнёшь так же хорошо кушать…

— А почему у вас с тётей Элеонорой нет детей? — спохватился вдруг мальчик, глядя Блэку прямо в глаза и явно, и совсем неискусно уходя от неприятной темы. — На воскресных чтениях говорят, дети — это благословение.

Алан не повёл бровью, даже если очень хотел. Как это часто бывает, реплика, оброненная Джейми ненароком, пришлась ровно в тот момент, когда стихли остальные разговоры, и мигом стала достоянием всех присутствующих, уставившихся на Алана в ожидании ответа.

Тот выдержал паузу, как выдерживают отменный виски, и наконец произнёс:

— Мы с Элеонорой предпочли не умножать страдание на планете. Видишь ли, Джейми, детей только делать приятно…

— Алан!!! — воскликнули три женщины хором, а священник наспех перекрестился.

И только пожилая тётушка Кэролайн, пригубив чай с молоком из фамильного фарфора в герберах, сухо заметила:

— Ну правда, Ал, тебе ведь уже тридцать пять… или сколько? А времени всё меньше. Может, стоит подумать об альтернативах? Иногда Господь даёт нам шанс через приёмное родительство… Всё ещё можно исправить… даже отсутствие детей.

«И даже наличие родственников, — мрачно добавил он мысленно, — но с этим сложнее».

— Господь дал мне шанс обсуждать этот вопрос исключительно с моей супругой, леди Кэролайн, — учтиво ответил Алан, поднимая бокал. — А сейчас, извините, но я бы хотел произнести тост и поздравить мою дорогую маму в этот незабываемый день.

Во всяком случае, ни к чему не обязывающие поздравления и пожелания давались ему легко. И было совершено не важно, что в ответ на них мать наклонила голову на длинной шее, словно гусыня в чепчике, и обратила внимание, что с каждым разом речи сына всё больше напоминают сахарный песок: сладкие и хрустящие на зубах. И не менее гибельные для здоровья в долгосрочной перспективе.

Эта ремарка вынудила отца Себастьяна положить в чай три кусочка сахару — один за другим, стальными щипчиками, бесшумно и споро. Тётя Мэйв расхохоталась, а тётя Бернис предложила всем спеть «С днём рождения тебя» на латыни. Затянули, старательно храня выражения лиц святомучеников:

Felix dies natalis tibi.

Felix dies natalis tibi.

Felix dies natalis Lerissa.

Felix dies natalis tibi.

Гримаса Джейми выдавала, что он понял только слово «Лерисса», но догадывался, что лучше не делиться таким откровением. Вместо этого он стойко дождался десерта и набил рот пудингом с соусом баттерскотч. Остальные тоже притихли за марципановым тортом, убывавшим стараниями духовенства быстрее положенного. Со стороны вечер мог бы показаться нормальным, и Алан понял, что если он хочет сохранить его в памяти именно таким, ему следует откланяться прямо сейчас.

Но не тут-то было.

Тётя Мэйв подняла взгляд от блюдечка и, убедившись, что племянник смотрит на неё в ответ, начала:

— Алан, я вот что подумала. Ты такой положительный молодой человек, и тебе так хорошо удаётся ладить с детьми… («Лучше некуда!» — мысленно фыркнул тот). Так вот, тебя не затруднит взять к себе Джейми на пару дней? Думаю, ему будет полезно увидеть, каких высот добиваются хорошие мальчики, которые старательно учатся в школе.

Алан чуть склонил голову — как бы вежливо соглашаясь с её правом говорить глупости вслух.

— Мэйв, — начал он ласково, словно обращаясь к близкой подруге, — это чудесная мысль. В самом деле. Но есть одна деталь: я, как ты выразилась, добился всего не потому, что «старательно учился в школе».

Он улыбнулся, слегка обнажив ровные зубы.

— Я добился всего потому, что знал, где начинается ложь. Кто её произносит и зачем. И ещё потому, что с шести лет усвоил: не все хорошие мальчики выживают. Или становятся успешными, что, пожалуй, одно и то же. Даже если очень стараются.

Он сделал паузу — долгую ровно настолько, чтобы все присутствующие, которые явно развесили уши, успели её прочувствовать.

— Но если ты считаешь, что Джейми готов к таким открытиям — я, конечно, возьму его. Только, пожалуйста, подпиши бумагу, что не возражаешь против лёгких психологических травм и вероятной переоценки ценностей. Я подготовлю бланк.

Священник, всё это время пристально наблюдавший за выражением лица Алана с тем же интересом, с каким следят за закипающим чайником, кашлянул в кулак и произнёс с натянутой улыбкой:

— Возможно… прежде чем принимать какие-то окончательные решения, мы могли бы на мгновение обратиться к молитве? Вспомним слова Господа нашего Иисуса Христа: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное». Так помолимся же о том, чтобы Господь вразумил нас в ответственности за подрастающее поколение — и даровал смирение помнить, что каждый из нас когда-то был тоже ребёнком.

Глаза тётушек как по команде исполнились боголепной неги, и все четыре охотно подхватили молитву.

— …Всемогущий и вечный Боже, даруй нам мудрость в отношениях друг с другом, мир в домах наших и ясность, чтобы поступать с любовью — даже когда нас провоцируют. Аминь.

Отец Себастьян с достоинством склонил голову, дал всем пару секунд на последнее «аминь» — и вновь принялся за кекс с засахаренными вишнями. Словно ничего не случилось.

В какой-то момент Алан Блэк даже пожалел о своём ответе. Было бы отчасти забавно позволить мальчишке погостить у себя — подъём в полшестого, контора, суд. В среду — очередной визит в полицию. О том, чтобы оставить его одного дома, речи и быть не могло: пусть следует за ним повсюду и видит, чем заняты настоящие люди, которые не тыкали в гаджеты всё своё голозадое детство.

Ну и на Ривза в подвале пусть поглядит. Он тоже с электроникой на «ты» — много ему это дало?

Он усмехнулся. Забавно — но непродуктивно.

— Вы себе не представляете, кого я встретила вчера в парке Кеннеди, — объявила Лерисса. — Мисс Колдвелл. Как она похудела, бедняжка, а вены на руках — что карта лондонского метрополитена. Начальная школа выжимает все соки, а современные дети — сущие монстры!

Она скользнула взглядом по Джейми и продолжила:

— Кстати, Алан, она до сих пор вспоминает твоё стихотворение про туман на изгороди, которое ты сочинил в третьем классе и пытался выдать за хрестоматийное, только чтобы не учить чужие стихи…

И, не дожидаясь ответных реплик, задекламировала отрывок:

Mittens forgotten and boots full of snow,

Letters unopened from someone you know.

If no one remembers, it doesn’t mean lies —

Some things just vanish like moist in the skies. [2]

Тёти заохали, захлопали в ладоши. Они наверняка слышали эту историю столько раз, сколько Тереза Мэй в нынешнем году повторила «Brexit means Brexit» (а за ней и прочие, кому не лень) — и всё равно реагировали так, будто с ними поделились впервые. Алану с детства было любопытно — они притворялись, или таковы особенности памяти некоторых индивидов? Или это отличительная черта выходцев из Слау — скользить по параболе жизни, как по заезженной пластинке?

— Ах, как жаль, что ты забросил поэзию, Ал, — прогудела Бернис. — У тебя ведь природный талант. От матери.

— И от Господа нашего бога, — ввернул отец Себастьян. — Между прочим, миссис Блэк, я приберёг эту хорошую новость для десерта. Нам удалось договориться с типографией, и к ноябрю выйдет очередной сборник стихов нашего городка, куда будет включена и ваша поэма «The Many Faces of Slough».

Вот так название, подумал Алан. У него даже мигом сложились первые строчки (которыми он, понятное дело, делиться не стал):

The Many Faces of Slough — and none of them smiling.

Each telling same tale like it’s somehow beguiling. [3]

Чёрт их всех знает — может, и правда стоило обратиться к поэзии?.. Только что-то подсказывало Блэку, что темы, которые он бы поднял в своих стихах, не слишком пришлись бы по нраву общественности.

Зато стихотворная форма была бы на порядок отточеннее, чем в тех виршах, которые сейчас наперебой предлагали все четыре старые вороны, тоже любившие на досуге «побаловаться рифмами».

Он синхронно заскучал вместе с Джейми. Священник испросил позволения на время покинуть дам — столь филигранно, что лишь будучи сам курящим, Алан догадался, что тому не терпелось восполнить норму никотина вдали от любопытных глаз. По той же самой причине он не менее филигранно вызвался его сопровождать.

Закурили в саду, среди гномов.

— Сумасшедший год, Адам, — признался священник, помахав в воздухе спичкой, как бенгальским огнём, и вдохнув аромат жжёной серы — зажигалок он не признавал.

Алан не стал его поправлять, как не стал отвечать вовсе. Уж было известно наперёд: сейчас он пожалуется на погоду, рост цен, на скудость отопления и диспетчера котельной, беспробудного пьяницу и волокиту; затем перейдёт к политике, от местечковой к глобальной — и к тому, как роль церкви в светском государстве всё больше утрачивает свои позиции, но хуже всего не это, а то, что люди бога забывают — а, стало быть, живут во грехе.

Но отец Себастьян на сей раз решил начать с неожиданного — с эзотерики.

— Ах, знаете, мистер Блэк, любопытное это дело — символы года. — Он затянулся — задумчиво, аж по радужке глаз пошёл клубами отражённый дым. — По китайскому календарю у нас нынче год Обезьяны. И ведь недаром, — добавил он после многозначительной паузы.

Алан приподнял бровь и слегка скосил глаз.

— Не думал, что у служителей Христа в почёте гороскопы.

Отец Себастьян удостоил его лёгкой улыбкой — так, должно быть, Сократ улыбался своим ученикам, прежде чем разнести в пух и прах все их доводы.

— Хах… я лишь размышляю. Видите ли, Обезьяна — животное хитрое, юркое, непредсказуемое. Люди в такие годы… склонны к безрассудству. — Он отвёл себе паузу ещё на одну затяжку. — К обману. К бегству. И ведь это всё сейчас — посмотрите вокруг. Америка шатается, Европа нервничает, Англия бежит из Евросоюза. Даже в приходе у нас Люси Митчелл сбежала с почтальоном из Рединга.

Алан вяло предположил, что она тоже, вполне вероятно, Обезьяна по гороскопу.

— А может и нет, Адам. Но, знаете, порой мы все… обезьяны. Просто кто-то прячется за галстуком, кто-то — за догмой, а кто-то — за усмешкой. Но Господь одинаково видит всех.

На этой антиутопийной ноте Блэк понял, что настало самое время прощаться. Не дожидаясь пассажей про отопление.

Он пожал священнику руку, поблагодарил его за содержательную беседу и ненадолго вернулся в дом, чтобы откланяться матери — и захватить пальто.

Лерисса, оторвавшись от спора с Мэйв о сомнительной красоте новой тротуарной плитки на пересечении Bath Road и Twinches Lane (тушёная морковь, и вся пупырьями!), кивнула ему на прощание с тем самым лицом: смесью обиды, святости и «я об этом ещё поговорю с тобой позже». Подала руку с кладдахским кольцом для прощального поцелуя. Её платье в букетах сирени колыхалось от сквозняка, шаль едва прикрывала пышную грудь. Она была жива, бодра и выглядела моложе своих шестидесяти лет, если не считать глаз — в них уже отплясывали какие-то потусторонние огоньки. Глаза с дьявольщинкой — как выразился один ирландский поэт, ухлёстывавший за ней лет сорок назад.

Эти самые глаза неотрывно преследовали его всю долгую дорогу домой — воскресные пробки в город никто не отменял.

[1] Имеется в виду Дональд Трамп, только не trump, а tramp, что в переводе с англ. означает «бродяга», «забулдыга».

[2] Перевод:

Варежки забыты, сапожки полны снега,

Письма от того, кого знаешь, не открыты.

Если никто не помнит, это не означает ложь —

Некоторые вещи просто исчезают, как пар в небе.

Альтернативная версия этого четверостишия на русском языке:

Варежки — прочь, снег в сапожках застрял,

В столе — ворох писем от того, кого знал.

Никто и не вспомнит — но это не ложь:

Твой компас подскажет, на кого ты похож.

[3] Слау в лицах — и все без улыбки,

Городят небылицы, будто в них есть интрига.