Лёгкое Топливо

Сцена 4. Sic transit gloria (feckin’) mundi

Суббота, 08 октября 2016 года

Суверенитет и здравый смысл: есть ли границы у воли народа?

Неофициальное название темы диспута в салоне контессы звучало, впрочем, менее приглядно: Brexit or brekshit?

Алан Блэк так и знал, что речь снова зайдёт об этом дерьме. Но этикет требовал высказаться. Держа в голове, что на вечере присутствуют как сторонники выхода Британии из Евросоюза, так и противники — и неизвестно ещё, с кем из них и когда ему предстоит сотрудничать.

Так что Алан благоразумно занял нейтральную позицию.

Первым выступил лорд Скиннер с его поразительной способностью вещать двадцать минут, не произнеся при этом ни одного глагола действия. Он апеллировал к «славной кельтско-англосаксонской истории», «непогрешимости фунта» и «глубинному духу Альбиона». Ни разу не назвал себя сторонником «великого исхода», но этим духом был пропитан каждый его взгляд, жест и пауза, а внешний вид и в особенности фетровый котелок на редеющих сединах были призваны служить немым укором самой идее вступления в ЕС.

Доктор Генриетта Стоун сочла нужным вежливо вмешаться. Начала с разъяснения, почему «глубинный дух» — скорее иллюзия, а также наследие римлян, викингов, норманнов и бог весть кого ещё, осаждавшего остров на протяжении веков. Она апеллировала к логике, экономике, ответственности поколений и — конечно — правам человека.

И вот тогда Алан решил, что настал удобный момент взять слово.

— Leave or remain? [1] — провозгласил он гамлетовским тоном. — Remain or leave? Вот что скажу, господа: я здесь не для того, чтобы защищать или опровергать Brexit. Меня интересует, почему мы вообще считаем, что решение большинства — априори верное. А заодно кто, как и зачем манипулирует общественным мнением. Мы всё время говорим «народ решил». А кто сказал, что он прав? Это же не пресловутый коллективный разум, а коллективная тупизна. Толпа, горланящая на площади, ратующая за сожжение ведьмы: ведь у неё зелёные глаза! А наверху идёт банальная подстройка через страх: кампания Leave играет на страхе потери идентичности; кампания Remain — на страхе потери денег. Вопрос: где хоть одна концептуальная, зрелая модель будущего, а не флаеры, настольные флажки и пустые лозунги?

Алан внимательно оглядел обоих своих оппонентов, как двух старейших производителей британского чая, которые хоть и враждуют между собой, и не терпят друг друга, но, по сути, торгуют одной и той же индийской листовой мешаниной в пакетиках.

— Многие голосовали за выход только чтобы насолить столичной элите, — продолжил он, взяв с подноса коктейльный бокал. — То есть Brexit стал формой коллективной мести мажорам, а не стратегическим выбором. Как если бы пациент сказал: «Я не доверяю врачам, вырежу аппендикс сам», — и на это пошло большинство. Именно поэтому меня пугает не Brexit, а то, как охотно общество усмотрело в споре о выходе из ЕС мифическое рациональное зерно, а не очередную попытку обвести его вокруг пальца. А если завтра верхушка решит, что Земля плоская — все будут так же кивать и снаряжать экспедиции на край света?

Он ещё не знал, но уже догадывался, что мир в самом деле катился именно к этому. Контесса сухо зааплодировала, поднялась со своего бархатного кресла, поправила узкую юбку движением бёдер.

— Мне, видимо, придётся вас поощрить, синьор Блэк, за смелость доходчиво и ясно донести непопулярное мнение до ушей собравшихся. Вы напомнили нам, что истина редко кричит с балконов. Она шепчет, сквозит в междометиях, в юморе — и, как правило, избегает протоколирования. Браво.

Скиннер прокашлялся и ненадолго снял котелок, чтобы вытереть испарину носовым платком.

— Надеюсь, в следующий раз, мистер Блэк, вы приложите не меньшую остроту ума к изложению своей позиции — если таковая, конечно, существует, а не всего лишь отражается в витринах чужих заблуждений.

— Лорд Скиннер, позвольте заметить, моя позиция — это не коллекция старинных безглагольных постулатов, а попытка трезво взглянуть на вещи. Намерение не занять одну из сторон этого гротескного конфликта, а непредвзято оценить ситуацию.

Пустое, конечно же. На самом деле Алан Блэк заполнял словесами эфир, а сам в это время размышлял о других вещах.

Предварительная разведка показала, что Поппи Меррис не бывает ни на приёмах, ни на вернисажах. Она хоть и неравнодушна к искусству, но предпочитает любоваться им отдельно от толпы, в точное время, установленное регламентом. Вообще весьма пунктуальная женщина, Блэку это импонировало. Не только потому, что Алан любил пунктуальных людей, но и потому, что здесь таилась предсказуемость. Уязвимость.

Правда, на этом положительные новости заканчивались. Поппи редко появлялась в публичных местах. Дом — работа — частные визиты. Жила одна, не держала собаки, так что прогулки тоже отменялись. Питомцев у неё не водилось вовсе, хотя дьявольская смешинка, застывшая в уголках губ, заставляла предположить, что в подвале у Поппи был скрыт нелегальный швейный цех, полный заложников-азиатов.

Как её вообще заманили в их траст, интересно?

В графе «хобби» — прочерк. Не отсутствие, скорее всего, просто недостаточно данных.

Оставалась надежда на взлом телефона. Алан Блэк связался с человеком, способным в этом помочь, но вот незадача: тот перманентно пребывал в пивном запое. Сам считал это понятие «чушью свинячьей», ведь пиво, по сути, слабоалкогольный напиток, и не может принести вреда. Несмотря на то, что сам уже выглядел воплощённым вредом — как только зеркало по утрам от него не тошнило?

— Господа! Довольно с нас тем, не потворствующих пищеварению. Давайте лучше попросим синьора Блэка рассказать какой-нибудь каверзный случай из морской практики.

«Морской юридической практики», — поправил он мысленно, но ни за что бы не стал говорить это в пику контессе. Которая, скорее всего, нарочно опустила термин в угоду лаконичности, а не по невнимательности.

— Извольте, — с готовностью ответил он и начал сказ о затонувшем стылой осенью судне в Ла-Манше.

Это была давнишняя история, одно из его первых дел. Он рассказывал её не так уж редко, но впервые в этой компании.

Алан спросил позволения закурить, угостил ближайших соседей (включая лорда Скиннера, который ради хорошей сигары готов был несколько поступиться принципами), затянулся. Табачный дым плыл лениво, волнообразно, подражая морскому течению, чьи струи двенадцать лет назад сомкнулись над чугунным остовом сухогруза Amaryllis, затонувшего у побережья Дувра. Или нет — Фолкстона? «Какой смешной звук, Folkestone, будто чихаешь в библиотеке».

Разумеется, он помнил, где именно это случилось, но расплывчатость фактов создавала ореол легенды.

Судно было старым, нелепым, с ржавыми боками и облупленными литерами на корме, исполненными канцелярской муки. Его клиент, господин де Майер — фламандский экспедитор (бельгиец, разумеется, но так звучало эффектнее) с усами, напоминавшими ростки лука-порея, — уверял, что случившееся было не иначе как «актом божьим» (act of God, милый оборот английской юриспруденции, который Блэк всегда находил чуть пошлым), хотя сам де Майер напоминал, скорее, случайную ошибку в пятой книге Моисея. А именно: «…и никто не должен являться пред лице власть имущего с пустыми руками, но каждый с даром в руке своей…»[2] Уж этой заповеди фламандец следовал неукоснительно — а как иначе? Ведь в действительности с Amaryllis всё обстояло иначе: переполненный трюм, поддельная страховка, нелегальный груз и ночной переход без лоцмана.

Всё это, разумеется, всплыло — как дурно привязанный труп.

Исключая разве что само судно.

Блэк тогда выиграл дело. Но отнюдь не де Майеровским методом: признаться, вмешательство «дары приносящего» экспедитора чуть не сыграло во вред. Алан одержал верх не потому, что был прав — понятие правоты вообще казалось ему каким-то сентиментальным атавизмом, вроде фортепиано в борделе, — а потому, что в суде побеждает тот, кто вовремя заметил, что арбитр чересчур восприимчив к лести наперекор логике.

Только ответчик, чудом избежав тюрьмы, оказался разорён — в том числе счётом на оплату услуг адвоката. За это дело (тогда ещё) юный Блэк решил взять очень дорого. В этом плане он сам был сторонник даров.

Он сделал вдох. Дым был горьким, как фантазия, от которой уже нет проку. Впрочем, сигара, как и его история, дотлела быстро. Он стряхнул её прах в хрустальную пепельницу и напоследок заметил, что Amaryllis — это, кажется, имя какого-то цветка. Или женщины. Или того и другого сразу. Вздохнул и задумчиво пробормотал:

— Sic transit gloria feckin’ mundi.

Приёмная рассыпалась шелестливо-дождливыми аплодисментами. На лицах гостей было написано, что кое-кто не отказался бы возразить, и даже по существу, но не желал нарушать очарования притчи. Это не простенький поэтический плагиат: Алан Блэк слегка раскрыл карты, позволяющие ему побеждать. Сделал это со вкусом и походя, завершив крылатым латинским выражением, приправленным лёгкой ирландской непристойностью. Которая любому другому на его месте в этих стенах едва ли сошла бы с рук.

[1] Leave or remain — покинуть или остаться (англ.). В данном случае это не просто слова, но и кодовые названия кампаний в поддержку выхода из ЕС и против этого выхода.

[2] Цитата из Второзакония (оно же «Пятая книга Моисеева»). В оригинале было не «власть имущего», а «Господа».