Лёгкое Топливо

Сцена 42. Чёрное зеркало

Вечер набирал обороты. Гости поднимали бокалы, алкоголь развязывал руки и языки. Оркестр и тот зазвучал поживее, и нуар подрасцветился, стал не таким скорбным. Блэк обсудил пару личных дел с Гревиллом и уж собирался вернуться к своей индианке, как её позвали на сцену.

Отлично. Самое время.

Из всех экспонатов Нала оказалась самым одетым: ну правильно, под сари не носят бюстгальтер, только чоли и нижнюю юбку — паваду. Алана как-то резко заинтересовало, вышла ли девушка в юбке, поскольку ей удалось убедить организаторов, что приличная женщина в Индии не разоблачается на публике больше положенного, или оттого, что под ней не имелось белья. Размышляя над тем, как бы выпытать это половчее, он приблизился к сцене.

Индианка в дупатте вызвала ажиотаж, но вот трогать её никто не решался. Таков уж культурный код: восточной женщиной принято любоваться, но горе к ней прикасаться без позволения. Даже на инсталляции.

Оттого он стал первым. Положил руку ей на ступню — очень удобно, ладонь как раз по размеру — переплёл пальцы руки с пальцами ноги и приподнял ту ногу, перехватив юбку, чтобы не задиралась, но в последний момент успев скользнуть боковым взглядом по стройным ногам и лиловой полоске ткани — ага, значит, бельё имелось, да ещё не в тон костюму. Нонконформизм, но отнюдь не нигилизм.

Он мягко провёл большим пальцем от пятки до середины стопы волнистую линию — медленно, с выверенным нажимом. Задержался в чувствительной точке, которая наверняка отмечена особым цветом на схеме, посвящённой восточному массажу стоп, и начертил рядом вензель, причудливо напоминающий собственные инициалы. Не краской, не жидкостью, не чем-либо оставляющим след — и почувствовал, как нога слегка дрогнула, а девушка запрокинула голову, явно не от щекотки.

Он помнил, как сделал так впервые Элеоноре — тогда же, в Париже, когда она сняла свои туфли. Участливо поинтересовался, не слишком ли каблуки, напряжённый день и прогулка по парку истерзали её утомлённые ножки — и не мог бы он как-нибудь с этим помочь.

Мог бы. И помог. Сам не ожидал, что ей настолько понравится, что вечер как-то слишком уж быстро перейдёт в реактивную фазу, и город любви в который раз оправдает свою репутацию.

Но речь не об этом. Ещё до того, как всё завертелось, он прикоснулся к её ступне сквозь колготки — и оставил такой же невидимый след. Ты — моя, говорил этот след, и дальнейшее не имеет значения. В любом случае отныне ты принадлежишь мне. Тебе об этом знать не обязательно, но я в курсе.

Уже потом она взяла его фамилию и подтвердила это официально — тоже в своём фирменном стиле. Не с гордостью, не с покорностью — с вызовом. Будто желала сказать всему миру, что она знает, с кем связалась, но выбрала это вопреки. Только это было не важно, поскольку не в день регистрации брака, не при смене фамилии в документах, а именно тем ноябрьским вечером он заявил свои права на неё.

Сам он это изобрёл или подсмотрел у кого-то? Блэк не исключал возможность творческой обработки чьей-либо философской мысли — сам жест, однако, считал исключительно личной идеей. Пользовался им только пару раз в жизни: впервые — с девчонкой, с которой едва познакомился на втором курсе (память о ней лучше вовсе не воскрешать). Повторно, вот, с Элли. А теперь ещё и с этой студенткой в подъюбнике цвета августовской ржи.

Затем он присел рядом с ней и, ухмыляясь, предложил ей кусочек того шоколада, который отломил ранее. А потом, не меняясь в лице, перец чили — он тоже был на столе, но никто им пока не воспользовался. Из добросердия, что ли…

Она не поморщилась, стойко его прожевала — с кожурой, с семенами.

Подошла Меррис с косыми глазами, вертела в руках карандаш как человек, которому срочно требуется покурить. Она-то свои пятнадцать минут позора уже вынесла и теперь намеревалась поразвлечься с экспонатами. Тоже, что ли, кого-нибудь обкорнать. Скажем, эту, в дупатте.

— Не рекомендую, — остановил её Алан. — Слишком банально. Лучше отойдём с тобой, поговорим.

Прежде чем сойти со сцены, он наклонился к Нале и тихо сказал:

— Расскажешь мне потом о свободе, которая осуждает на действие. — Усадил девушку по-турецки и вручил ей бордовую чайную розу. — Держи её крепко и никому не отдавай. Потом принесёшь мне обратно.

— Тебе знакома эта девушка, Торн? — уточнила Поппи, нервно подтанцовывая и затягиваясь его сигаретой.

— Разумеется. Маскарад маскарадом, но постоянные члены клуба узнают друг друга в любом костюме. Это дочь уважаемого в Индии человека, так что будь с ней поосторожнее и скажи-ка мне лучше, как ты себя чувствуешь?

Чувствовала себя Меррис неважно, что и говорить. Должно было быть хорошо, да вышло как-то уж плохо. «Подвижная нервная система», — некстати всплыли слова из какого-то учебника, что ли. Но Алан не увлекался раздачей диагнозов без диплома. Он потихоньку осведомился, нет ли у кого-нибудь успокоительного, и велел заварить даме чай. Отвёл её в приватную ложу, усадил на кожаный диван.

— Не волнуйся, — говорил он, — мы скоро поедем домой. Припарковалась на Парк-Стрит? Очень хорошо. Я поведу. Какое за руль? Нет, Поппи, тебя сейчас только к рулю подпускать!

Она несла какую-то чушь невпопад. Вскакивала, лезла целоваться, затем спорила, перечисляла кодовые номера образцов проб и наименования топлива. Требовала вернуться на выставку, прикасалась к колким остаткам волос и грозила кулаком либо всхлипывала.

Впрочем, был и положительный момент. Благодаря вмешательству Лео, Блэк изучил содержимое сумочки Меррис, сделал слепок ключа и сфотографировал документы, пока она изучала вид из окна и рассказывала, как побывала лет пять назад во дворце какого-то арабского шейха, где их угостили гашишем и она чувствовала себя так же паршиво и разбила нос телохранителю, который якобы пытался к ней приставать. Алан представил эту картину: Поппи ещё повезло, что мужик, по всей видимости, не подумал защищаться, не то бы от неё мокрого места не осталось. Повидал он тех телохранителей.

А потом заглянула ассистентка Мадам и попросила Блэка пройти на сцену.

— Что, — ехидно поинтересовался он, — достойные экспонаты закончились?

Но уклоняться не стал.

Фиатик пропах нотами всевозможных парфюмов и потов (разной степени выветренности), к которым примешивался мазутно-пластмассовый душок старых автомобилей. Алан поспешно разделся, не желая задерживаться в спёртом воздухе гордости итальянского автопрома. Теперь он был похож на исламского Бегбедера, готового воплотить в жизнь все свои постельные басни.

Поднялся на постамент. Раскинул руки, как рок-звезда, намеренная сигануть в толпу, чтобы быть подхваченной лесом преданных рук. И взглянул на публику с вызовом: мол, кто дерзнёт приблизиться к нему?

В начале вечера никто бы и не дерзнул, но теперь толпа разогрелась. На сцену хлынули дамы, и Алан в какой-то момент подумал, что к такому жизнь его не готовила. Он не менялся в лице, но чувствовал, как его несокрушимая башня контроля, его личный форт взывает к временной капитуляции.

Что ж, он сам на это согласился. Он сам принял правила — значит, по-прежнему в игре. Только бы эта пышнотелая леди не прижималась к нему, а то уж больно это похоже на…

Ему восемь. За окном валит снег, что нетипично для Слау, а потому ребятня высыпала во двор и резвится напропалую. Лепит какое-то жалкое, грязное подобие снежков, которые тают в руках и марают перчатки.

Он не может выйти из дома. Алан наказан.

За что?

За то, что посмел сочинить стихи и выдать их за книжные.

Мать говорила, он возомнил себя лучше признанных поэтов? Это гордыня. Гордыня — смертный грех, Алан.

Он не желал учить чужие стихи и потому придумал свои? Это лень. Лень — смертный грех, Алан.

А ещё после того злосчастного выступления у доски он проводил домой какую-то девочку. Нёс ей портфель, затем вернулся вприпрыжку домой и декламировал что-то на шведском. Märk hur vår skugga, ради всего святого! Мамочка не поленились, мамочка опросила всех в округе и выяснила, что это одно из посланий Фредмана — стих Карла Микаэля Бельмана. А там же — ужас какой! — пьянство и смерть. Пьянство — хоть не смертный, но грех, Алан.

А похоть, Алан, уже грех вполне смертный.

Вот не стоило ему спрашивать, что такое эта их похоть. Думал, обычное слово — последним быть, что ли, греховно?[1] Так он и сам это знал. Отец всегда утверждал, есть либо первое место, либо никакое. Да и какой-то маркиз, помнится, говорил королеве Виктории: There is no second.

— Ах, ты не знаешь, что это такое? — вопрошает она, нависая в дверях.

Лет десять назад, говорили, она была стройной и гибкой, и даже умела садиться на шпагат. Сейчас в это трудно поверить — зато куда легче признать, что эта женщина сама кого хочешь на шпагат тот усадит. Крупная, как мастодонт, в своём поталевом платье, где золотых складок больше, чем у морской губки.

— Ах, ты не знаешь, — она повторяет, подходит всё ближе и, когда отступать уже некуда, отвешивает ему пощёчину.

Алан не прячется, не закрывает руками лицо. Он не плачет, не злится, он знает: она не в себе. Очень большая, очень несчастная женщина, и явно не он причина её несчастья. Эта девочка так говорила. Она рассказала, что пишет стихи про пиратов, показала чертёж корабля. Не рисунок, не карту — чертёж. Вид спереди, сверху и сбоку. Он чертежей таких не встречал. И девчонок.

Вторая щека принимает удар, вспыхивает вслед за первой. Он сказал бы: «Может быть, ты объяснишь?» — но не стоит. Не то чтобы он не найдёт слов — их не отыщет она. Точнее, найдёт, да все какие-то не по существу, не по теме, обильно-излишние, громкие.

— Ты был моей единственной надеждой, Алан, — говорит она. — Такой благовоспитанный мальчик. Такой скромный. Почтительный. А, оказывается, ты лжёшь своей матери (где это он ей солгал?), срываешь уроки (он ничего не срывал: никто даже не понял, чьи это были стихи, всё раскрылось позднее) и гуляешь по улицам с этой дрянью!

Дрянью была не она. Так звалась её мать — и прочими разными словами, где из самых лестных звучали «ведьма» и «обольстительница». Весь Слау, говорили, перебывал у неё — с какой именно целью, Алан не знал и не уточнял. Какие-то взрослые глупости. А мать, вот, нависла, зовёт её падшей женщиной. Ну и что с того? Алан, вон, тоже, третьего дня с забора упал. Случается с каждым.

— Ты знаешь, что это значит?! — тревожно шипит она проколотым шлангом.

— Да, — говорит он спокойно, с непробиваемым лицом. — Она упала.

— А ты понимаешь?! Ты понимаешь, как она пала?! И ты, с её дочерью…

Дальше Алан не вслушивался. Когда говорят таким мистическим шёпотом, слова разобрать невозможно. Смысл извлечь из них — и подавно. Она больше не дралась, и то хорошо. Нет, она вздумала душить. Не руками. Навалилась на него грудью — мягкой и необъятной. Не то обнимала, не то подминала. Дёргала за волосы, сорвала рубашку.

— Где, — говорит, — ты касался её? Где, — говорит, — она касалась тебя?

Он показал. За руку держал её, да. За локоть, когда помогал залезть на плетень. А ещё поцеловал на прощание в щёку — это галантно, так папа делал всегда. Но матери знать не обязательно. Она и без того нервная.

Она требует мыть руку с мылом. Со скипидаром, если придётся. Сама ведёт его в ванную, раздевает до белья, набирает в таз воду, окунает туда целиком…

Кто-то из зрителей плеснул из бокала в лицо, и он с превеликим трудом удержался, чтобы не свернуть ему шею. Хорошо, очки с арафаткой приняли удар на себя.

Пожалуйста, пусть делают что хотят, на что хватит их примитивных мозгов. Он будет смотреть сквозь них. И ни скажет ни слова. Он обратится на эти пятнадцать минут чёрным зеркалом, отражающим всю убогость их помыслов и фантазий.

А потом он встанет. Снимет очки. И горе тому, кто не успеет отвести взгляд.

Маленький Алан стоит на коленях. Молится по приказу — нет, всё больше твердит слова вслух, на латыни. Когда он вникает в их смысл, получается околёсица. Лучше не думать, лучше просто твердить. Для этого, вроде как, они и написаны — чтобы твердить без конца, а потом поздний вечер, чашка тёплого молока и постель.

Сегодня он, правда, останется без молока. Тоже мне, страшная кара. Быстрее ляжет в кровать, закроет глаза, и все они исчезнут до завтра.

На подиуме он глаз не смыкал. Под очками бы никто не заметил — но так и он бы не видел, что с ним собирается делать разгорячённая толпа.

Подкрался Гревилл, приставил лезвие к горлу и захихикал. Гад. Вспомнил, как у того же Васильчикова Блэк стращал его, когда тот, накурившись, хвастался связями в MI5. Казалось бы, чего проще: ухватить за запястье и вывернуть, наклониться вперёд и сбросить его со спины. Лео высокий, что жердь, но слабенький, да и ножа, кроме кухонного, ни разу в руке не держал. Но приходится стоять истуканом по таймеру.

Только бы этот осёл не задумал при всех приставать. Блэку, допустим, и дела нет, что Гревилл, скажем так… гибок в вопросах любви, да и запал на него, поговаривали — но вот лично он сам не намерен миловаться с парнями.

К счастью, нож у Лео отняли. На всякий случай. Никто не хотел потом отвечать за последствия.

Кто-то копошился у ног, намазал их клейкой массой с неопределённым составом, собираясь, похоже, провести незапланированную эпиляцию. «Интересно, — подумал Блэк, — это действительно больно или женщины всё выдумывают?» Вскоре узнал и согласился с Элеонорой: уж лучше один раз пройти полноценный курс лазерной эпиляции. Чёрт с ней, не зря потратила деньги. Интересно, что она скажет, когда он заявится к ней с облысевшими икрами? Уф-ф-ф, дьявол побрал бы эту пытку. Почему её до сих пор не внесли в официальный список методов дознания Пятёрки? А, может, и внесли, он сто лет как с ними больше не связан. Надо у Лео спросить, чтобы зря не брехал.

Ему скормили какую-то гадость. Расчесали волосы (ой, молодцы, будто бы он без них не справился). Поцарапали колено. Налепили переводную картинку в области печени. А одна женщина в коротком и пышном платье в горошек à la привет из пятидесятых, проведя двумя пальцами по его огнестрельному шраму на плече, подтянулась на носочках и проворковала в ухо:

— Алан, когда ты закончишь искушать публику, загляни в нашу приватную ложу…

Он едва заметно вздрогнул от беззвучного смеха. Вот, оказывается, где всё это время была его виконтесса. Ну да, в наряде пинап-гёрл он ни за что бы её не признал.

Заглянет. Заглянет, когда от него все отлипнут. Он незаметно подул ей на щёку, всколыхнул прядь у виска — так эта дрянь не сдержалась и поцеловала его у всех на виду. И ещё, и ещё — и как будто намерилась повалить его прямо на этот стол, устроиться сверху и…

Толпа расступилась, женщину споро отодвинули в сторону. Алан поднял бровь в удивлении — мимика под очками всё равно не видна.

Перед ним стояла сама Марина Абрамович. Ангельски красивая, дьявольски харизматичная — и не скажешь, что женщине без малого семьдесят лет. Смотрела ему прямо в глаза и улыбалась без тени улыбки — в его же фирменном стиле. Она взяла его руки в свои, и стояла так где-то минуту, и никто, никто их не трогал. Наконец Абрамович моргнула, отвела взгляд и прошептала что-то Мадам, которая угодливо кивнула, качнув фазаньим пером на пёстрой полумаске.

Любопытно было, конечно, что обсуждали эти дамы, — ну так он разузнает в подходящее время.

Самое главное, взгляд этой женщины вернул ему контроль над собой — своим телом, своими эмоциями. Воспоминаниями. Уже за одно это он был ей благодарен. Теперь не он был экспонатом, а его окружение. Они — живые музейные диковинки — водили вокруг него хоровод, дотрагивались, совершали манипуляции. И всё лишь потому, что он сам это разрешил. С шестнадцати лет и отныне с ним происходит лишь то, чему он сам позволил случиться.

Никак иначе.

А потом время вышло, и он сошёл с подиума, как Господь с небес — с гордо поднятой головой и заготовленным Словом для всех.

И Слово было…

Да не было Слова. Не пригодилось. Мадам объявила перерыв, танцы и автограф-сессию. Алан даже выстроился в очередь за автографом — не для себя, говорил он, для Элли. Она любила такие эффектные штуки.

Марина с радостью подписала его визитную карточку и заметила, что у него характерная балканская внешность. Поинтересовалась наличием родственников в Восточной Европе, на что он ответил неопределённо — дескать, есть у отца албанские корни, но конкретика ему неведома. Обменялся любезностями, выдохнул, заспешил к ложам. И только сейчас заметил, что Нала куда-то запропастилась.

Убедившись, что его никто не видит, проверил сообщения на телефоне — девушка извинялась, что ушла, не прощаясь, но завтра ей нужно было рано вставать.

«А мне как будто нет», — промелькнула первая мысль. Но тем и лучше, что Нала прекрасно выгуливала себя сама. Сейчас ему предстояло выгулять остальных двух.

С первой было попроще. Уж на ней-то совершенно явственно не оказалось белья, и гадать о причинах не приходилось.

— Поторопимся, — шепнул он на ухо, — мне тут нужно доставить одну по адресу. Комплаенс, серьёзное дело.

И, пока виконтесса устраивалась поудобнее, путаясь в пышной юбочке и подтягивая чулки, открыл снимок Фелиции.

— Что скажешь?

— Другие ракурсы есть?

Какие ещё другие ракурсы? Пусть довольствуется тем, что имеется.

Она нехотя приблизила фото — куда больше будучи в настроении довольствоваться чем-то другим.

— Герои Марвел, твёрдый фарфор. Лимитированная серия конца прошлого года к перезапуску комикса The Amazing Spider-Man. Статуэтка уникальная: единственный персонаж в зооморфном обличии.

«Спасибо, что хоть не красно-синий паук…» — пронеслось в голове под убаюкивающий ритм.

— Я же просил ускориться, — напомнил он и взял наконец инициативу в свои руки — а то ж до утра не управятся. — Продолжай оценку.

— Визуально статуэтка выглядит целой, без… дефектов и сколов, без… м-м-м… следов реставрации. Высокий уровень детализации… че…че…черты лица… — ах! — прорисованы чётко, глазу-урь без потёков и пузырей, качественная, хорошая — о, вот так хорошо! Фото клейма производителя точно нет? Нет? О, нет, нет, сделай, как раньше… пожалуйста… Сочетание красок редкое, глазурь сохраняет блеск — да! блеск! — даже при скудном освещении… На отдельных деталях — платиновое покрытие, на ошейнике — позолота… да, именно здесь, Алан, сожми покрепче, да, да… Единственный экземпляр — мой единственный!.. Пользуется спросом у коллекционеров. Но ведь у владельца… есть привычка удерживать… ценное… в надёжных руках… Как сейчас, как сейчас, как сейчас…

Дальше пошло что-то совсем неразборчивое, и Блэк поспешил вырвать телефон у неё из рук, пока тот сам не выскользнул и не разбился об пол. А потом и вовсе зажать ей ладонью рот, чтобы их ненароком не услышали. В Atelier Row, конечно, многое позволялось, в сравнении с другими английскими клубами, но за такое пренебрежение правилами Мадам по голове не погладила бы. Хотя, Алан Блэк был уверен, что она в курсе. Эта женщина знала обо всём, что касалось её владений. Главное здесь было не безукоризненно следовать правилам, а не попадаться на нарушениях.

Да, подтвердила она, статуэтка вполне могла стоить пять миллионов, и даже больше — высокое качество, эксклюзивность и уникальность. Но точно можно будет сказать лишь при осмотре вживую, при естественном освещении.

Вживую она предпочитала смотреть на него — на то, как он застёгивает молнию на джинсах и поправляет ремень. Как развязывает свою арафатку, расправляет края и плетёт новый узел — отказавшись от помощи.

— Хорошо, что ты её не снимал, — заметила она. — Я сначала обиделась, а потом вдруг представила, как меня взяли в заложницы, отвели к командиру и…

Её девичьи фантазии Алана мало интересовали. Осмотр пришлось завершить, пообещав, что уже на следующей неделе статуэтка появится перед ней во плоти. И не только она.

А Поппи в соседнем кабинете взяла и уснула. Вот уж успокоили её лакеи Мадам так успокоили. Блэк ненавязчиво растолкал даму, проводил к автомобилю.

Беленькая «Ауди А3». Что и говорить, девочки совсем не разбираются в колёсах.

В салоне она пришла в чувство, принюхалась.

— Помятым не выглядишь, — констатировала, — но почему у тебя ореол сбежавшего из борделя?

— Сама же видела, как прошёл вечер, — пожал он плечами. — Ты, кстати, отлично вписалась. Уверен, Мадам будет спрашивать о тебе и с радостью оформит членство. Если захочешь.

До чего приятная ложь!

— Благодарю за доставку, джентльмен, — сказала она на парковке. — Как домой добираться планируешь?

— Никак. Останусь на ночь.

Она, вроде как, возражала, бормотала про «наглость — второе счастье» — Алан не вслушивался. Отгрузил её в лифт, довёл до двери, по-хозяйски устроился на диване и велел тащить одеяло.

— Здесь, что ли, спать будешь?

— А ты рассчитывала на что-то другое? Как я уже говорил, галантность — врождённая черта. Спокойной ночи.

И отключился ещё до того, как ему наконец выдали плед.

[1] Да, это та самая непереводимая игра слов «lust» (похоть) — «last» (последний).