Лёгкое Топливо

Сцена 52. शेड्स ऑफ रिछारिया *

— Так вот что ты имел в виду под «чёрт знает, где»! — воскликнула Нала; ситуация явно её забавляла. — Таким я тебя ещё не знала. С другой стороны, это кое-что объяснило бы…

— Нет, не объяснило бы, — возразил Блэк, поспешно и резко, догадавшись, к чему она клонит. — Понимаешь, для прикрытия лучше места не сыскать. В моей работе это крайне важно.

— Я для тебя тоже прикрытие?

— Только если захочешь прикрыть мой субботний сплин и напомнить, что в жизни есть радужные моменты. И я не имею в виду сейчас «ту самую» радугу.

Они сидели уже за другим столиком, угловым, рядом с окном. Алан по-прежнему спиной к залу: всё-таки сахарницы давали хороший обзор. Да и на улице потихоньку темнело, так что можно было ловить отражения за стеклом.

Он рассказывал что-то там про работу, про нерадивого контрабандиста из Канэри-Уорф, потом расспрашивал её, как дела, как учёба. Как последний день перед «учебной неделей», в которую, как заведено, никто толком не учится.

Хорошо… хорошо… хорошо…

Нет, подробностями она тоже делилась. Потом обсуждали литературу, кинематограф. Заказали ещё по чашечке латте, и Алан засомневался, что после такого количества кофеина сумеет сегодня заснуть.

А, может, уже засыпал? На часах 15:17, голос девушки приятно убаюкивал, и сейчас бы не вот эти октябрьские сумерки периферийного Лондона, а Париж, окно с видом на Люксембургский сад, где зеленеют седоствольные платаны, а в фонтанах плещутся голуби и оголтелые туристы. Париж, и съёмная квартира, и маленький неуютный диванчик, становящийся вдруг и большим, и уютным, если вдвоём приложить немного фантазии…

И вдруг:

— Можно я тебя сфотографирую?

Нет, должно быть, не вдруг — она ведь уже битых шесть-семь минут рассказывала про свежекупленный фотоаппарат. Алан ещё размышлял над едким, но вежливым отказом, а Нала уже распаковывала новенькую зеркалку, прилаживала объектив для портретной съёмки. Отказ мог и подождать; он позволил себе банальность, бросил:

— Зачем?

— Хочу запечатлеть тебя таким: не в своём образе, но весьма органичным. Под прикрытием, как ты сказал. В этой куртке, с сердечком на латте. Будто бы настоящим. Таким, которому не всё равно. В которого можно влюбиться.

Подобная постановка аргумента вызвала у него отклик. Алан хотел бы и сам взглянуть на себя со стороны в этом образе.

— Только если оставишь мне снимок.

— Без проблем. — Она сделала несколько кадров, пояснила: — Пристрелочные. Я их потом удалю. Чуть подними подбородок. И смотри на меня.

Щёлкнула ещё раз, оторвалась от объектива. Продемонстрировала результат на экране.

Блэк нашёл его неожиданным.

Кадр получился эффектный. Молодой мужчина в кожаной куртке, за чашкой кофе. Смотрит прямо в камеру с лёгкой полуулыбкой — типичной блэковской, если кто спросит. Выразительные черты лица, слегка взъерошенные волосы, лёгкая щетина, добавляющая облику отнюдь не неряшливости, а шарма. Но главное — эти глаза. Алан не был уверен, что смотрел так хоть на кого-нибудь в жизни. Почти тепло. Почти искренне. Почти безо лжи. Открыто и… с нежностью?

В то же самое время он явно играл. Поставил чашку перед собой на передний план — чтобы та угодила в кадр нарочно. Чтобы видно было, что персонаж не просто наслаждается кофе, а демонстрирует это. Он харизматичен и говорит своим видом ровно то, что зритель хочет прочесть.

Разумеется, он ни за что не сказал это вслух. Просто молча кивнул и добавил, что будет ждать фото.

Она тоже взглянула.

— Да, не вполне настоящий. Зато красиво. Настоящего тебя сложно любить — куда проще очароваться наносным образом, ведь ты его с этой целью и создавал, в том числе. Но я надеюсь, у твоей жены это получается.

— Получается… — протянул тот, пытаясь повтором уловить мысль, как сачком. — Ты, вот, надеешься, а я именно этого опасаюсь. Говоришь так, будто знаешь меня настоящего — не слишком ли смелое утверждение?

— Не знаю, — возразила она. — Лишь предполагаю, что типаж мне знаком. Мне, правда, казалось, что такие, как ты, более настойчивы и беспардонны. Выпрыгивают из куртки при малейшей возможности. Но ты меня приятно разуверил.

Судя по горькой пропитке каждого слова, не так уж приятно.

Блэк не стал отвечать на шпильку. Не стал защищаться, не стал нападать. И поправлять (она ведь хотела сказать, из штанов — не из куртки, не так ли?).

Даже если он был на грани того, чтобы наброситься на неё через стол и доказать, что его пресловутая кожанка снимается достаточно быстро, он не сдвинулся с места и даже взглядом не выдал своего намерения. Он ведь чуял, что именно этого она добивалась — и одно это уже вызывало удовлетворение вперемежку с триумфом.

Так вот, Ираида размешивала мёд, молоко, свои мысли, свои ожидания — и то, что буквально сейчас услышала от своего юриста.

Не всё, разумеется, не досконально: обсуждать детали засекреченного расследования он не был уполномочен.

— Впрочем, оружие тоже присутствовало, контесса. В буквальном, в буквальном смысле.

Они ездили в тир, и стреляли, и потеряли счёт времени. Стрельба хороша, когда нужно сказать что-нибудь громко, почти оглушительно — но не словами. Если бы только Элли это понимала…

Впрочем, она понимала, просто методы предпочитала другие: скажем, рёв «Хонды» наперегонки с ветром в полях, где пуганые овечки жмутся к земле и текут кудрявой рекой. Или мотогонки по спортивному каналу. Но чаще она избирала тишину, что Блэка вполне устраивало.

А потом… Вот это самое «потом» Алан желал бы оставить себе — хотя именно оно стало виновником его опоздания.

Ираида не возражала, она знала цену границам. Улыбнулась, как кобра перед броском, позвонила в серебряный колокольчик, вытянув длинную шею, выступавшую над декольте подобно вые мраморной статуи, не обезображенной возрастом и невзгодами. Велела нести бумаги и уточнила насчёт шампанского.

— При гостях, — возразил Блэк. — Радостью лучше всего делиться с друзьями, в компании. Вот, кстати, первые из них, — позволил он заметить себе, когда вышколенный мажордом объявил о прибытии пожилой пары из Уимблдона. Затем быстро, но въедливо пробежался глазами по строчкам, перелистнул документы и расписался в нужных местах.

Вслед за парой явилась ещё одна, затем дама в мехах, наконец — Эдгар Брук. В криво сидящем костюме, с порезом от бритвы, напомаженными волосами и с очень уж хвойным одеколоном (впрочем, Блэк, который в последнее время пользовался дорогими брендовыми пробниками в ожидании мацерации парфюма, решил не судить строго). Алан отвёл его в сторону и расспросил, как прошёл вояж в Азию — ведь им до сей поры так и не удалось переговорить с глазу на глаз.

— Да ничё, будет посудина шкандыбать. Китаёзы, конечно, псы шелудивые — закрутили редуктор через твою-то мать, но чё уж там, сколько надо протянет.

— А что скажешь насчёт Ираиды?

— У-у… — Он взвыл морским волком. — Вот это — женщина! Ни черта в нашем деле не смыслит, а не даст себя обмануть. Уважаю.

— О тебе она тоже высокого мнения.

Эдгар косо повёл плечом, улыбнулся, растянув свежую царапину на щеке, отчего та вновь закровоточила, зашарил в карманах в поисках носового платка. Алан Блэк опасался, что ему придётся весь вечер опекать этого гостя, но Ираида сама взяла над ним шефство, позволив юристу плыть по течению торжества — улыбаться и отвечать на вопросы, мыслями пребывая на другой глубине.

Они ездили в тир — ради этого он даже купил Нале линзы в оптике по пути. Стреляли из автоматического пистолета, на сей раз Glock 18. Расход боекомплекта при непрерывном огне удручал, но стрелять было весело. Да и девушка чувствовала себя увереннее с каждой попыткой.

— Не люблю я восемнадцатый, — растягивая слова, признался Алан, — с ним стреляешь как пьяный джазмен: куда угодно, только не в цель. Но в руке лежит хорошо, и в обслуживании неприхотлив.

Нала заметила, что он всего лишь пытается оправдать посредственные результаты.

— Ах, посредственные? Где моя Beretta 93R?!

Что ни говори, с итальянским пистолетом он управлялся куда лучше.

А потом оба выскочили под осенний дождь, наперебой хвастаясь числом поражённых мишеней, удалью, меткостью, и тем, что даже терминатор, принимая на хранение инвентарь, ей улыбнулся.

— Вот как? Произвела на него впечатление? Знаешь, я не удивлён.

Они шли под одним зонтом на парковку, Нала куталась в лёгенький плащ цвета горной лаванды. А чуть дальше, под мостом Бермондзи у «Ягуара» спустило колесо.

— Прямо как в твоём триллере! — рассмеялась она. — Хорошо, что ты в суд не торопишься.

— Сейчас главное, чтобы зонт не порвался, — согласился Блэк, распаковывая запаску.

Вообще, под железнодорожным настилом обитало достаточно много шиномонтажек и мастерских, но эти двое оказались равноудалены от них ото всех. Алан подозревал, что какой-нибудь «доброжелатель» в очередной раз проткнул шину, только это было не важно. Сейчас его больше занимал ремонт, не возмездие.

Пока Нала держала зонт и подавала инструменты, он менял колесо. Дождь усилился, надвинулся косым фронтом — так, что даже зонт не спасал. Руки пропахли чёрной резиной и WD-40, на скуле вытянулась полоска грязи, ещё одна — у подбородка. Куртку он сбросил сразу, и футболка теперь отсырела; пот смешался с дождём, с ветивером из чужой парфюмерной композиции, с капелькой машинного масла; он замечал на себе взгляд своей спутницы, и опыт подсказывал, что ей нравится это зрелище, эта смесь ароматов; его наблюдение вызывало лёгкую эйфорию, уверенность, что день удался.

А потом мимо проехал какой-то лихач и обрызгал Налу из лужи.

Блэк выругался, помог ей снять плащ, усадил девчонку в салон и включил печку.

— Не волнуйся, о химчистке я позабочусь. Затяну болты, снимаюсь с домкрата и едем. Номерной знак я, кстати, запомнил — пробью по базе и посмотрю, как научить щегла уважению.

— Да ладно тебе… — но он подмигнул и скрылся из виду.

В Камберуэлле пришлось парковаться за пару кварталов — ближе мест не нашлось. И без разницы, что она попросила довезти до порога, а дальше она уж сама (ты ведь куда-то спешишь, ты говорил?). Нет уж, он не уверен, что девушка, которая рвётся танцевать под дождём, доберётся до дома без приключений и своевременно переоденется.

— Танцевать? — Нала чуть возмущена: разве ж она танцевала? Всего-то разок постояла под ливнем — босиком, в одном платьице. Ой, раз он сам напросился…

Зонт — прочь, рука на плече, другая — на талии. Веди, кавалер.

Вальс или танго? Пусть будет второе. Непрофессионально, конечно, но если она расслабится и будет повторять движения, а он поведёт медленно и аккуратно, шалость удастся.

Надо сказать, у неё неплохо получится. Гибкая и податливая, даже не зная шагов, она чётко последует невербальным указаниям, наставничеству взглядов, прикосновений — и просто магии момента.

Они ворвутся в убежище Налы, нарушив запреты — в обуви, с драмой и без масалы. Обрызгают кошку, наследят на полу. С виду — два человека, потерявшие благоразумие, на деле — хотя бы у одного рассудок не дремлет. «В душ!» — говорит он, ведёт по маршруту, и оба разоблачаются — ровно до той границы, когда взору явится слишком уж много того, что предопределит дальнейший путь неравновесной системы. Так лучше застыть в этой самой волнительной точке бифуркации, когда открыты любые дороги, когда возможно решительно всё.

Постулаты термодинамики всегда приходят некстати и помнятся не дословно: гуманитарное образование здесь даёт слабину.

«В понедельник», — говорит он себе.

«Ты первая, — обращается к ней. — Я подожду».

Ставит чайник под шум воды в душе, на раскисающих улицах, затирает следы на полу — как разведчик. Холод крадётся по очертаниям тела — беззащитного, неприкрытого. Он как раз того сорта, что пронизывает до костей, но сейчас ему это не вполне удаётся. Человек, попавшийся на крючок, хоть и не чересчур толстокож, но как будто покрыт тонким слоем брони, и холод не в состоянии найти-пробить брешь.

За окном слышен рёв самолёта, в чайнике бурлит кипяток. Отопление — курам на смех, и Блэк думает с ним разобраться. Изучить контракт, посмотреть, как можно снизить цену. Оформить через брокера корпоративный тариф — ведь здесь как-никак целое здание, не квартира в классическом понимании. Ещё и некогда склад.

За этими мыслями его настигает очередь сполоснуть с себя холод и флёр автосервиса. Сцепив пальцы в замке за спиной, Алан минует девушку в полотенце — словно граф, обходящий владения. Руки прочь от искушения прикоснуться к махровому краю, раскрыть, будто обёрточную бумагу на ценном подарке, чтобы узнать, что внутри.

В понедельник — и струи дождя с потолка впервые за сегодняшний день обжигают.

В понедельник — но для этого надо сперва пережить воскресенье. И всё сделать по плану. А если потом SFO будет медлить… Да плевать! В понедельник — и точка.

А потом он лежал на оскорбительно бюджетном дерматине, слушая дробную капель по стеклу и согревая в ладонях её миниатюрные ступни.

— Может, останешься? — предложила она.

— Да нет, нужно ехать. Клиентка — респектабельная женщина, и это её первый крупный проект в этой области. Люди просто не поймут, если я не появлюсь.

— А вернёшься потом?

Голос не был заискивающим, молящим, подчёркнуто деловым. В нём слышались и надежда, и любопытство, и приглашение, и флирт — всё в гармоничных пропорциях. И хотелось ответить: «Вернусь», и он так и ответил. Подумал немного, добавил: «Но в понедельник».

Она улыбнулась, будто приняв к сведению и подивившись его самоуверенности. Приподнялась на локте, обернулась к нему.

— В понедельник меня уже может здесь не быть.

— Может, — согласился тот, памятуя о её планах отправиться в путешествие. — Тогда сообщи заранее: реорганизуемся.

Она кивнула, добавила что-то привычное и философское — не то: «Нам никогда не принадлежит то время, которое ещё должно прийти; лишь настоящее — наше», не то: «Мы никогда не живём, а только надеемся жить». Но будь то Монтень или Паскаль, слетая с её губ, всё принимало оттенки Ричария.

А потом, когда он полушутя коснулся губами её согревшейся пятки, Нала добавила, что он мог бы и не дожидаться послезавтра, а заглянуть уже сегодня. Так, вскользь, по касательной — но с чувством.

Эта фраза застала его за бокалом шампанского — третьим, что ли, по счёту. Контесса, та меру знала: un piccolo brindisi e basta [1]. Эстафету подхватили другие, им было мало, а шампанское закупали с запасом.

Тогда он подумал: а, может, и правда? Водрузил опустевшую креманку на поднос, сделал пару шагов по направлению к двери…

— Синьор Блэк, вы ведь так и не рассказали нам очередную юридическую новеллу. Милости просим!

Знали, что любит Блэк, когда у него испрашивают милостей. Когда приглашают блеснуть перед толпой. Когда смотрят на него в восхищении, когда волнуется море фальшивых улыбок и истинных бриллиантов. Тогда он готов окунуться в него — и не выныривать на поверхность аж до полуночи.

Тогда часы бьют двенадцать, мажордом бьёт часы (в них завод, говорят, чуть сбоит, и понимают они лишь язык грубой силы), гости спохватываются и разбегаются. Он целует руку контессе, намекает, что скоро вернётся с одним любопытным предметом искусства — никак не эпохи почтеннейшей Ираиды, да и не к стилю, но зато весьма ценным и перспективным.

— А как быть с другим предметом искусства, синьор?

Она имеет в виду незнакомку, с которой Блэк стрелял в тире и оттого непростительно задержался.

— Что ж, это искусство — вечно. И для него придёт своё время.

— Ах, молодость. Это, конечно же, не моё дело, но позвольте заметить вам: если речь идёт, в самом деле, о высшем искусстве, не упустите его, синьор Блэк. Только взвесьте всё хорошенько и сделайте правильный выбор. Я всегда рада вашей компании, но для меня несколько огорчительно, что вы ни разу не посетили мой скромный салон в сопровождении дамы. Надеюсь, в будущем вы устраните данное упущение — с которой из спутниц, решать уже вам.

Змеюка, что уж тут скажешь. И обо всём в курсе.

Он кланяется, улыбается леди в мехах и джентльмену с моноклем.

Ночные огни стучатся в стёкла лакированного кэба, светофоры подмигивают, будто районные наркодилеры и сутенёры, Алан едет домой.

Возвращаться в сей поздний час — моветон. Даже если туда, где тебя ждут, вернуться никогда не поздно.

* Название главы переводится как «Шейдз оф Ричария». Это не шутка, это реальная транслитерация английских слов «Shades of…» (оттенки…) на хинди — вещь, между прочим, до сих пор довольно распространённая в Индии. К примеру, название того самого недофанфика на хинди не переводили, а именно транслитерировали. Вот что колонизация животворящая в своё время сделала с полуостровом!

[1] Un piccolo brindisi e basta — один маленький тост, и довольно (ит.)