Лёгкое Топливо

Сцена 2. Логистика и аристократия

Суббота, 08 октября 2016 года

Теперь ему тридцать шесть. Двадцать лет минуло со дня смерти отца.

Алан положил одинокую белую розу перед надменным кладбищенским кельтским крестом и прошептал вполголоса проклятие, которое могло сойти за молитву. Он предпочёл бы чёрный цветок, но решил не страдать драматизмом. Как есть — сойдёт. А ещё одну розу подарит контессе. Скажет, вырастил её в своей личной оранжерее.

И почти не соврёт. В конечном итоге, не обязательно быть владельцем на бумаге, чтобы всё принадлежало тебе.

Едва он вышел за ограду, прикрыв скрипящую ревматоидную калитку, как начал накрапывать дождь. Роза вмиг посвежела, пальто расцвело бриллиантами капель. Первый же остановленный таксомотор управлялся, к его удивлению, не приезжим.

Хлопнула дверца, салон обдал запахом персикового wunderbaum [1], кэб повёз его на встречу с контессой Ираидой Ван дер Страпп. То есть, графиней, разумеется, но такого напыщенно итальянского происхождения (в довесок к её британским и швейцарским корням, а также голландской фамилии), что эта женщина требовала называть себя непременно контессой [2]. Что ж, её требование не подпадало в категорию невыполнимых, и Алан был рад услужить синьоре в летах, с грацией кошки и жалом змеи.

Алан Блэк не забывал людей. Он мог позабыть имена, даты, номера кабинетов, но людей — никогда. Особенно тех, кто являлся в его жизнь с парадного входа — по красной ковровой дорожке, в шляпе, с остро отточенной иронией вместо шпаги.

Контессу Ван дер Страпп ему представили не в коллегии адвокатов, не в клубе, не в зале суда и даже не на чаепитии у королевы (где ему всё равно покуда не удалось блеснуть), а во вполне невинной обстановке. Насколько, конечно, может быть невинной обстановка, где присутствуют три баронессы, один закоренелый марксист, словно со страниц летописи прошлого века, и коньяк, чей аромат стирает границы не только между дозволенным, но и меж поколениями.

Это было два года назад, в Биконсфилде. Хозяйка дома, леди Уинтерглори, устроила, по её словам, «полупрофессиональный вечер». Что означало: юристы были допущены, но не в костюмах, и с обязательством не произносить вслух habeas corpus [3], если только кто-нибудь не подавится фазаном. Или не начнёт скабрёзно приставать к дамам.

Он прибыл вовремя. Точнее — на пять минут позже, чем нужно, чтобы выглядеть так, будто прибыл вовремя. Всё шло по плану: галстук соответствовал погоде, шутки — случаю, улыбка нравилась дамам и подталкивала господ к откровениям.

— А теперь, — сказала хозяйка, выслушав персональный доклад дворецкого, — я хотела бы представить вам нашу южную звезду. Контесса Ван дер Страпп.

Она ворвалась в зал будто осенний ветер — если бы у ветра были бархатные рукава, декольте и серьги с фамильными танзанитами. Кивнула всем сразу, как генерал, знакомый с личным составом. Но взгляд задержала на нём.

— Синьор Блэк, — говорила она ему позже, в курительной комнате, — надеюсь, вы не из тех, кто считает возраст преступлением.

Он задумал было ответить: «Не привык обвинять без улик», но понял, что это проигрышный вариант, — и потому лишь улыбнулся:

— Напротив. Иногда возраст — единственное алиби, которое работает.

И она впервые за вечер едва заметно усмехнулась.

Оба говорили о каких-то не принятых в обществе мелочах — о кофе, который склонен прощать утренние грехи, о кубинских сигарах, умеющих их навевать; о парламенте как театре абсурда и о том, что скандал — это всего лишь паблисити, надетое задом наперёд.

Расстались с виду сердечными приятелями, на деле — двумя ценителями открытых (и не слишком) прений, снискавшими наконец достойного соперника.

Контесса Ван дер Страпп славилась тремя вещами: безупречным вкусом, особенно при выборе шляпок (говорят, даже сама королева Елизавета II с ней как-то советовалась), любовью к диспутам под маской чаепития и тем, что в нужный момент умела сказать «пф!» так, будто у неё за плечами стоял не только личный Иисус, но и Шекспир.

Поэтому когда она организовала субботний Салон ценителей неоспоримой аргументации — светские вечера с интеллектуальными дуэлями, канапе и доминирующими нотками мартини и лимончелло — все сошлись во мнении: это не скучно. И уж точно можно рассчитывать, что кого-нибудь будут метафорически вызывать на ковёр перед барочным камином.

Алана Блэка пригласили восьмого октября для затравки. Формулировка звучала, конечно, иначе — «в качестве молодого, но очень претенциозного юрисконсульта», только Алана было не провести. Он и сам не отличался прямолинейностью, и уж точно умел распознать скрытый подтекст в действиях окружающих.

Он знал, что контесса давно уже подумывает стать гордой судовладелицей — и речь шла вовсе не об очередной игрушечной яхте или речном теплоходике, а о полноценном судне: контейнеровозе или даже балкере. Что именно привело титулованную даму на седьмом десятке в логистику, она скрывала за флёром легенд об отцах и дедах моряках (а то и пиратах), но этим вечером намеревалась обсудить всё всерьёз.

Играл небольшой оркестр, наспех составленный из гостей, не чуждых базового музыкального образования. Старуха в мехах декламировала стихи — собственного сочинения, вдохновлённые Байроном. Вдохновение походило на школьное изложение — своим (корявеньким) языком, но ни разу не сбившись с темы. Впрочем, все восторженно хлопали, опускали ресницы и не спешили обвинять в плагиате.

Алан стоял у окна, глядя в отражении, как запотевший бокал с лимончелло оставляет на антикварном столике неаккуратный влажный след. Это раздражало — или отвлекало, что почти то же самое. Контесса заставила себя ждать ровно восемь минут, хотя пригласила лично. Он успел заподозрить, что его вызовут на дуэль не аргументов, а терпения.

— Синьор Блэк, — раздалось за спиной. Он обернулся.

Контесса Ван дер Страпп приближалась как лебедь с королевской осанкой: медленно, величаво и абсолютно непотопляемо. На ней было узкое чёрное платье с полосатым воротничком, на груди — брошь в форме якоря. Чуть вычурнее, чем диктует вкус, но именно настолько, чтобы задать его самой.

— Контесса. — Он склонил голову. — Вас не затруднило найти меня среди, хм… поэтов?

— Скажем так — у вас выправка чистого прагматика. А это нынче редкость. Желаете чаю?

— Желаю перейти к делу, контесса, — объявил он, вручив ей розу, которую женщина тут же поставила в ближайшую узкую вазу и подала горничной знак налить воды. — Не сочтите за бестактность, но у меня выдалась насыщенная неделя с плотным графиком. Хотелось бы поскорее расквитаться с финальным деловым совещанием.

Контесса вздохнула — чуть наигранно, но с достоинством.

— Как пожелаете. Но от вступительной речи сегодня вам не уйти. В общем, мне надоело ждать у моря погоды — я хочу выйти в него на своём судне. Скажите, что лучше всего подойдёт даме моего статуса, чтобы выглядеть внушительно, но не смешно. Чтобы в обществе судачили о моём увлечении как о подвиге, а не блажи, а портовые брокеры записывали мою фамилию без ошибок.

Он позволил себе короткую усмешку и извлёк папку из кожаного кейса с латунной застёжкой.

— Я поразмыслил над вашими прежними полунамёками. Вам подойдёт нечто среднего тоннажа. Фидерное судно, небольшое, но вместительное: тысяча — тысяча триста TEU [4]. Достаточно, чтобы выйти на рынок доставки грузов по линии Роттердам — Гавр — Шербур — Тилбери. Минимум бюрократии: достаточно зарегистрировать частную компанию, и вы в деле. Штаб-квартиру компании оставить в Лондоне, но судно прописать в Нидерландах. Вот, смотрите.

Он достал несколько распечаток с чертежами и фотографиями малых контейнеровозов.

— Сейчас, между прочим, удачный момент: после кризиса прошлого года рынок судов в упадке. Многие продаются ниже себестоимости. Скажем, вот этот китаец — всего пять с половиной миллионов фунтов за прекрасную рабочую лошадку 2010 года постройки: тоннаж примерно четырнадцать тысяч, длина сто сорок восемь метров. Рассчитан на тысячу сто контейнеров, из них двести рефрижераторных. Только из сухого дока и готов к дальнейшей эксплуатации. Если бы не проклятый Brexit и обвал фунта в Азии, можно было бы с лёгкостью сторговаться за четыре и два миллиона, но грёбаное… пардон, контесса.

— Вы хотели сказать «правительство», не так ли, Блэк? В противном случае вы меня разочаруете. Называть вещи своими именами — это роскошь, доступная немногим. Помните об этом.

Алан снисходительно кивнул.

— Да, разумеется. В мае, конечно, был бы наиболее выигрышный момент для покупки, но и сейчас, несмотря на все старания наших политиков, можно выйти в плюс. Есть и другие варианты — но не такие оптимальные, вот…

Он отчеркнул несколько снимков ногтем, включая опечатку в слове shiping (ну хоть не shitting, — мысленно проворчал он, обругав своих стажёров) и сделал неопределённый жест рукой.

— Я бы посоветовал остановиться на этом. Выписать его в Европу и сменить флаг на голландский. А лет через двадцать переоборудовать под какую-нибудь очередную плавучую гостиницу на Темзе. Класса люкс и с аристократичной элегантностью, разумеется.

Контесса наклонила голову в ответ на его шутку.

— Двадцать лет, синьор Блэк… Вы слишком переоцениваете моё бессмертие. В любом случае, есть над чем поразмыслить и что завещать внукам. Вы позволите…

Алан с готовностью передал собеседнице папку и хоть и без нужды, но напомнил, что она может всегда рассчитывать на юридическую поддержку с его стороны. Обещал подробно разъяснить нюансы регистрации судна, найма команды и поиска фрахтов.

— А теперь, стало быть, речь? — произнёс он, вовсю скрывая за оживлённым блеском в глазах усталость.

— Не так быстро, мой милый. Есть ещё кое-что. Как вы знаете, живопись и керамика — моя слабость и страсть. И я намерена заняться в том числе морскими перевозками предметов искусства и антиквариата. В рамках личных коллекций. Так что если у вас имеются на примете достойные образцы, не медлите мне сообщить.

— Разумеется.

Она протянула руку — для пожатия, но он принял её как для поцелуя. Поклонился, глядя при том ей в глаза.

— Я восхищаюсь вашей всесторонностью, контесса. Только рекомендую на первое время воздержаться от изобилия предметов искусства со спорной биографией на борту. Если позволите, логистика — это как брак по расчёту: можно обойтись без страсти, но без уважения и какой-никакой игры по правилам не выйдет. А потом будет видно.

Контесса расправила плечи. Губы у неё подрагивали, словно она вот-вот скажет своё знаменитое «пф!». Но вместо этого кивнула.

— Мне нравится ваш цинизм, Алан. Его можно использовать как топливо, если дизель опять подорожает.

[1] Wunderbaum — тот самый ароматизатор в виде ёлочки.

[2] В английском языке это выражается как contessa вместо countess: разница незначительна, но весьма ощутима.

[3] Habeas corpus — фрагмент латинской фразы habeas corpus ad subjiciendum, содержательно — «представь арестованного лично в суд» (прим. Википедия). Конкретно этот фрагмент дословно означает «у тебя есть тело», что вполне можно использовать как намёк в фривольном контексте.

[4] TEU — двадцатифутовый эквивалент. Условная единица измерения вместимости грузовых транспортных средств. Основана на объёме стандартного 20-футового металлического контейнера.