Море в ладонях

26

Только в конце недели поднялся Платонов с постели. Он и слушать не хотел Коренева, уверял, что вполне здоров, а дома лежать опротивело:

— Уверяю вас, не пожалеете, Дмитрий Александрович! Ершов приятный человек. А хозяйка?! Хозяйка — прелесть! Я познакомлю вас обязательно и не далее как через час. Машина заказана, и никаких разговоров…

«Прелесть» встретилась им возле дома, когда они рассчитались с таксистом.

— Будешь еще? Будешь?! — спрятав за спину отобранный кусок мела, наступала она на курносого голубоглазого мальчишку.

Скуластый крепыш, прижавшись спиной к штакетнику, имел далеко не воинственный вид. Следы его «преступления» — на асфальтной пешеходной дорожке. Очевидно, Катюша застала его в тот момент, когда он старательно выводил мелом последнюю букву ее имени. Увидев Платонова, а с ним незнакомого человека, Катюша сердито что-то сказала мальчишке, и тот мгновенно исчез за кустами акаций.

Платонов солидно откашлялся, сделал два шага вперед, протянул Катюше литровую банку:

— Держите, сударыня, обещанное.

В банке пара голубых гурами. Они подросли, и теперь их можно поместить в общий аквариум. Глаза Катюши вспыхнули, заблестели восторгом…

В гостиной Ершов был не один. Позабыв о прошлых обидах, час назад пожаловал Игорь Петровский. Если бы раньше его поддержали в местном издательстве, он вскоре имел бы деньги. Но когда денег нет, а нужда прижимает, надо придумать что-то. Игорь сунулся к одному из друзей, к другому — безрезультатно. В магазинах же появились и скоро исчезнут портативные магнитофоны. Выручить мог только Ершов. Но сразу о деньгах не заговоришь, пришлось чаевничать. Зашел разговор о довольно оптимистической статье Игоря в краевой печати. И тут Ершов спросил, читал ли Игорь вчерашнюю «Литературку». Игорь понял, о чем пойдет разговор, решил его не затягивать, острых углов избежать:

— Читал, тоже правильно пишут.

— Почему «тоже»? — не понял Ершов.

— У них свои позиции, у моей газеты свои.

Это Ершов отказывался понимать:

— Что значит свои?

— Они явные противники любого строительства на Байнуре, а мы не можем так ставить вопрос.

— Кто мы?

— Газета!

— Ну, а ты? Ты во всем разделяешь мнение своей газеты? Ты за любое строительство на Байнуре?

Ноздри Игоря нервно задергались. Далась же эта статья в такой неудачный момент для его финансового положения! Заголовок статьи: «Быстрее сооружать гигант на Байнуре!» — был набран самым крупным шрифтом. Прошла она на первой странице. Не дальше как утром на летучке редактор назвал его работу лучшей за прошлую неделю. Можно было ожидать, что после этого за статью в триста строк ему обеспечено рублей тридцать пять. Игорь потер переносицу, озадаченно нахмурился:

— Может, я и не за любое строительство на Байнуре, но я работаю в газете и от нее получаю зарплату. Получил задание — выполняй. А газета является органом…

Ершов его перебил:

— К этому мы вернемся. А теперь послушай, что ты пишешь.

Он взял газету и стал читать то, что было уже подчеркнуто красным карандашом:

— «Строительство завода носит высокий и почетный титул всесоюзной ударной комсомольской стройки. Однако надо прямо сказать: работы здесь идут далеко не по-ударному. Сметная стоимость завода составляет сто пятьдесят шесть миллионов рублей. За период строительства освоено шестнадцать. План этого года также сорван. В чем же причины? Первое — это затянувшаяся тяжба между учеными и проектировщиками по поводу места строительства завода и города. А также по ряду вопросов, связанных с природными особенностями, очисткой сточных вод, размещением промышленных и жилых зданий…»

Ершов взглянул на Игоря:

— Я не хочу говорить, насколько логичен этот кусок…

— Но здесь же все правильно, — подтвердил Игорь.

— Не спеши. Читаем дальше: «Надо сказать, что спор между учеными и проектировщиками ведется с точки зрения узковедомственных, а не государственных интересов. Защищая озеро, ученые часто не обоснованно и голословно обвиняли проектировщиков. Проектировщики отстаивали свои позиции. Эта затянувшаяся тяжба крайне отрицательно сказалась на темпах и качестве строительства. Потеряна масса драгоценного времени. Стоимость бросовых работ определяется суммой около трех миллионов рублей. Сейчас уже не может быть споров, строить или не строить завод на Байнуре. Правительство считает: такой завод нужен нашей стране, и он должен быть построен!..»

Игорь слушал и думал: пусть Ершову помогают стены собственного дома. Зато самому Игорю помогает статья, признанная газетой, взбудоражившая читателей. Об этой статье только и говорит весь город…

— И тут я прав, — сказал он Ершову.

— В чем прав, Игорь? Ты лягнул Гипробум, лягнул строителей и грязным жирным мазком перечеркнул ученых.

Откинулась драпировка, из прихожей вошла Катюша, а с нею и гости. Было видно, что часть разговора до них дошла.

— Позвольте, позвольте, — загудел глухим басом Платонов, — мы, кажется, вовремя подоспели.

Ершов встал, пошел навстречу гостям.

— Сперва позвольте представить Дмитрия Александровича Коренева, секретаря парткома строительства Еловского завода, — раскланялся микробиолог.

Охваченный острым желанием быстрей распрощаться, Игорь подался к выходу. Но Ершов оказался на его пути. К тому же Платонов неплохо знал Игоря и его статью.

— Кого, кого, а нас-то, действительно, вы обмарали, товарищ корреспондент. — И уже к Ершову, к Кореневу: — Меня всегда возмущало такое верхоглядство и отношение к нашим ученым. Своих не чтим, а чужие пророки нас не жалуют. — И вновь повернулся к Игорю. — Знакомы мы с вами давно, молодой человек, и я не верю, чтоб вы не знали о существовании в нашем городе филиала Академии наук с девятью научно-исследовательскими институтами. Прекрасно знаете, что, кроме того, у нас девятнадцать отраслевых научно-исследовательских институтов, десять вузов. Более девятисот ученых по разным отраслям науки. У нас свои академики, доктора и сотни кандидатов наук. Неужели же эта армия ученых не может по-государственному решить вопросы, правильного экономического использования природных ресурсов края? Скажу вашими же словами: узковедомственно, не в государственных интересах выступили вы со статьей. В нашем институте крайне отрицательно отнеслись к ее появлению.

Молчал только Коренев. Поэтому Игорь решил, что кто-кто, а строители его понимают, они далеки от эмоций.

— Надеюсь, вы-то со мной согласны?

— Нет.

— Почему? — ноздри Игоря снова нервно зашевелились, переносица побелела.

Игорь считал, что можно сколько угодно спорить с Ершовым или с «мешком-микробиологом», но позиция парторга стройки его возмутила. Такая позиция явно расходится с мнением Ушакова, а стало быть, с мнением крайкома.

— Недостатков на стройке больше, чем вам известно, — продолжал спокойно Коренев. — За них и бейте нас, бейте проектировщиков, но зачем бездоказательно трогать ученых. Нам нужен большой круглый стол, надо объединить усилия для правильного решения задачи, а вы подливаете масла в огонь, лишний раз ссорите…

— Ну, знаете, — цвет лица Игоря приблизился к цвету собственных рыжих волос, — в одной статье невозможно охватить всех вопросов.

— Не валите все в кучу или пишите две, три статьи. Не получается, лучше совсем не писать.

— И будьте объективны, — добавил Платонов.

— У газеты есть и другие вопросы…

Ершов смешливо щурился, а сетка морщин возле глаз не старила его лица, наоборот, придавала ему радушие, мягкость.

— Тут уж ученые ни при чем, — сказал он.

— Извините, — Игорь встал. — В другой раз я охотно вернусь к нашему разговору. — В тоне, каким были сказаны эти слова, Ершов почувствовал подобие угрозы. — А сейчас мое время вышло. Рад был познакомиться, — взглянул он в сторону Коренева. И это прозвучало с подтекстом. — Да, у меня к вам, Виктор Николаевич, одно небольшое дело.

Когда они прошли через прихожую на веранду, где Катюша варила на газовой плите кофе, Игорь потянул на крыльцо:

— Срочно гроши нужны. Вот так, — для убедительности он провел ребром ладони по горлу.

Теперь Ершов понял, почему Игорь осчастливил его своим приходом.

— Сколько? — спросил он.

— Много. Двести рублей.

— Зайди под вечер. Дома всего рублей пятьдесят.

Цепкими пальцами Игорь схватил руку Ершова:

— Выручил! Не забуду!

Когда Ершов вернулся в гостиную, Платонов ему сказал:

— Извините, Виктор Николаевич, мою невыдержанность. Но я не мог иначе с этим мальчиком из редакции.

— С мальчиком?! — удивился Ершов. — Да ему не менее тридцати.

Платонов развел руками:

— Вот это и страшно! В его годы Дмитрий Иванович открыл периодический закон химических элементов. Маркс был доктором философии. Коперник совершил целый переворот в естествознании. Пастер заложил основу для развития медицинской микробиологии и учения об иммунитете. Гайдар в восемнадцать лет командовал полком. Куда мы идем? Просто ужасно!

— Кузьма Петрович, — попытался усовестить Ершов, — не может же мир обходиться и без посредственных людей!

— Пусть так! Но посредственные люди должны заниматься посредственными делами. Не лезть со своим уставом туда, где ничего не смыслят.

— Но и мы допускаем ошибки.

— Имея мужество их признавать! Как-то в одном разговоре я не к месту ввернул о солях цинка, считая, что Еловский завод будет производить и корд… Что вы думаете? Меня сразу же обвинили, бог знает в чем. А ведь, казалось, не за свое дело никогда не берусь…

Ершов повернулся к Кореневу:

— Боюсь, что Дмитрию Александровичу не очень весело, когда только и говорим о его стройке?

— Напротив, — заверил Коренев. — Стройка внесла в мою жизнь что-то новое, еще самому не понятное до конца.

— Но вы уже влюблены в нее?

— Если бы так! — И Коренев откровенно вздохнул.

Это признание показалось Ершову интересным. Как правило, каждый строитель с пеной у рта защищает свое детище. С кем ни встречался Ершов в Еловске, ему всегда хотелось знать личное отношение человека к тому, что он делает.

— Я не совсем вас понял, Дмитрий Александрович.

— Нетрудно понять. Самого раздирают противоречия, которые бытуют вокруг нашей стройки, — ответил Коренев. — Прежде всего меня волнуют судьбы и думы строителей. Как не говорите, а человек привык определять саму жизнь по достаткам и недостаткам. Привык обобщать. Да и представление наше о Родине неразрывно с работой и жизнью города, предприятия… К сожалению, по тем беспорядкам, какие сейчас характерны для Еловска, многие судят в целом о нашей жизни. Вы понимаете — в целом? Это и плохо! Ну, а к писателям у меня свои претензии.

— Так, так! — ухватился Ершов. — Прошу!

Коренев не заставил ждать:

— Недавно занялся я своего рода социологическими исследованиями. Разумеется, громко сказано. И вот вам, пожалуйста: почти девяносто процентов строителей Еловска с высшим и средним образованием. Живем не в двадцатые и тридцатые годы, когда люди шли на стройки в лаптях, с лопатой и тачкой… Не длинный рубль — романтика молодых. Им подавай Рембрандта и Чайковского, Плисецкую и Моисеева, Глинку, Шаляпина. Они и в Москву едут не с тем, чтоб потолкаться по ресторанам и магазинам. Им надо попасть в музей Ильича и в Большой театр, на Выставку достижений народного хозяйства и в Ленинскую библиотеку… В Праге прельщает не столько знаменитое пльзенское пиво, сколько великолепное древнее зодчество… А писатели наши обязательно откопают подонков на каждой стройке.

— Наверное, потому, что и без подонков у вас не обходится, — возразил Ершов. — Вы давно на партийной работе?

— Нет. В прошлом я педагог.

— Тянет к ребятам?

— Тянет.

Видимо, в подтверждение сказанного, Коренев чуточку помрачнел и ссутулился. На самом же деле крылось за этим другое: докладная записка не вызвала восторга у Ушакова, особенно та часть, где руководство стройки настаивало на «круглом столе». Просило привлечь к разговору в крайкоме не только строителей, проектировщиков, но и ученых.

— А это еще зачем? — не дочитав докладную, спросил Ушаков почти грубо. — Другими вопросами следует заниматься.

— Извините, но пора бы и мне знать, что творится и что надо делать в своем хозяйстве.

Ушаков не остался в долгу:

— Туманно, туманно вы про хозяйство… Кажется, и на бюро еще вас не утвердили…

Будь это сказано месяц назад, Коренев, не задумываясь, покинул бы стройку. Когда-то Ушаков помог без проволочки вернуть партийный билет, помог с работой… Ну и что же теперь?! Думать одно, а делать другое? Кривить душой, терять совесть? Месяц назад подобное заявление Ушакова прозвучало бы лишь оскорбляюще. Но, окунувшись в дела, обсудив с Головлевым весь ход строительства, Коренев убедился и в частичной вине Ушакова. Ошибки еще исправимы… А если сегодня подаст заявление он, завтра другой, то к чему это все приведет? Нет! Здесь дело не личное, а партийное, государственное. Не прав он, Коренев, накажи. Прав — признай и свою вину, выслушай горькое:

— Вы можете не считаться с нашими предложениями, но мы их достаточно убедительно изложили и будем отстаивать! Государству уже нанесен ущерб в три миллиона рублей.

— Откуда вы это взяли? — побагровел Ушаков.

— Дочитайте, узнаете…

…Коренев вспоминал, а Ершов внимательно следил за ним.

— В какой-то степени я с вами знаком уже, Дмитрий Александрович, — сказал он.

— Любопытно! — вмешался Платонов.

— Капелька по капельке, — продолжал Ершов. — Дочь вашу знаю, Дробова… Да и многих общих знакомых.

— Теперь понятно, каким путем вы получаете так называемый, собирательный образ, — засмеялся Платонов. — С этим человеком шутить опасно. От одного он берет нос, от другого глаза, от третьего уши, а живот от меня. Потом говорит: полюбуйтесь, вот вам типичный бюрократ. Попробуй докажи, что я — это не я, и в то же время я — есть я…

Ершов и Коренев понимали — Платонов шутит. Однако шутка навела писателя на мысль: а чем плохи оба, садись и пиши с них героев повести!.. Есть Дробов и Таня, Марина и Ушаков, начальник строительства, директор проектного института…

Вошла Катюша в белом переднике, в красных комнатных туфельках.

— Папа, кофе готов. Нарежу кекс и можно садиться за стол.

Коренев посмотрел на Катюшу, вспомнил о Тане. «Как там она?» — подумал невольно. Возвратится когда-нибудь из длительной командировки, а дочь вышла замуж… К примеру, за Дробова или за Юрку. Разве так не бывает? Надо бы позвонить ей в Еловск, узнать, все ли в порядке…

Ершов ответил Платонову:

— Собирательный образ — это прием. К такому приему можно не прибегать, если прообраз достаточно колоритен.

— А Ленин?! — почти задохнулся Платонов. — Даже лучшие фильмы о нем желают лучшего!

— Не спорю, Кузьма Петрович, не спорю! — подтвердил Ершов.

— Тогда, почему наши деятели кино позволяют великому человеку единственную роскошь — слегка картавить?! Извините, но гениальное, на их взгляд, должно быть зализанным до неузнаваемости… А Ленин прежде всего человек! Как нам известно, революции в лайковых перчатках не делаются. Тут уж изволь засучить рукава, непримиримым быть к черному и прогнившему… Ильич не только умел быть добрым из добрых и мило улыбаться. Он умел быть жестоким с врагами революции. Болел, как болеет, недомогает каждый. Умел нервничать, гнать в шею врачей, знакомых и близких, когда мешали ему работать. В том-то и соль, что все человеческое было присуще ему и все же он был необычен, велик, гениален! Так покажите его таким, покажите!

— Насколько известно, Виктор Николаевич сценарии не пишет, — вступился за Ершова Коренев.

— И пусть не пишет. Будет писать, как другие, я с ним не так разговаривать буду, — пригрозил на всякий случай Платонов.

А Ершов ушел в свои мысли…

Не очень давно город готовился к встрече большого гостя. Улицы были забиты людьми. Много знамен, транспарантов и лозунгов. Трамваи, троллейбусы и, автобусы по маршруту «Аэропорт» прекратили движение. Гость летел из Пекина в Москву, приземлился на отдых. Как говорили, был не вполне здоров. Встречи в Пекине его надорвали. Ершову оставалось минут десять хода до главной улицы и издательства. Здесь почему-то между встречающими образовался разрыв…

Ершов вновь обернулся. Кортеж машин спускался к центру. Машины шли сравнительно медленно. Возбужденные голоса, рукоплескание тысяч людей сопровождали кортеж… А Ершов как был на проезжей части, так и остался…

Машины совсем уже близко. С передней откинут тент. Рядом с водителем Ушаков. Он стоит и машет шляпой, приветствует… Но Ершов смотрит на заднее сидение, не на Крупенина, а на человека, чье лицо ему слишком знакомо по многим портретам. Он хотел бы всмотреться в это лицо, запомнить. Если бы можно, познать и мысли того, кто взял на себя столь великую ношу, как государство… Взял, много ездит и выступает. Может быть, выступит перед партийным активом и в Бирюсинске? Ну, а если уж выступит, то никуда не уйти от Байнура, от разговора об этой сибирской жемчужине.

И тут показалось Ершову, что большой гость так же прикован взглядом к нему. Смотрит и ждет чего-то. Ершову стало неловко, он приподнял шляпу над головой, помахал…

Теперь, когда в доме Ершова Платонов и Коренев говорили о ленинских фильмах, ему вспомнился вдруг кинофильм о вчерашнем высоком госте. Фильм с громким, даже нескромным названием. Вспомнилась толстая книга о поездке этого человека в Америку, еще одна Золотая Звезда Героя в день юбилея…

В который раз спросил себя Ершов:

«К добру ли это? Куда приведет?!»

Было над чем задуматься, было. Но не было никакого актива. Разговор о Байнуре был. О том разговоре поведал Ершову корреспондент центропрессы, бывший бирюсинец, ныне москвич.

Скорее всего не случайно навел на мысль о Байнуре Крупенин:

— Как наши дела на целлюлозном, Виталий Сергеевич?

Ушаков поперхнулся, ответил не сразу:

— Выправляется положение, строительство набирает темпы…

Крупенин умышленно промолчал, а высокий гость смерил недобрым взглядом Ушакова:

— Все раскачиваетесь, мировые проблемы решаете! По старинке работаем, вот что! А надо бы призадуматься. Не те времена. Хватит лапти сушить на печи!..

Больше он не сказал о Байнуре ни слова. Улетел таким же больным, раздражительным и усталым. Было над чем подумать не только Виталию Сергеевичу…

Платонов прервал мысли Ершова:

— Не знаю, как думает Виктор Николаевич, а на мой взгляд, наши инженеры человеческих душ воздают дань моде с лихвой. Кто только не пишет сейчас о культе?!

— А вы хотели бы запретить людям писать на эту тему? — отвлек на себя Платонова Коренев.

— Да нет. Пусть пишут, но те, кто имеет на это моральное право. Вот вы, например. А сейчас пишут все. Все просто праведники и оскорбленные. У меня сын и дочь. Что же вы думаете? Они заявили однажды, что никогда не допустят того, что допустило мое поколение. Видите ли, они не мы!

— А что допустило ваше поколение? — спросил Ершов.

— Советскую власть завоевало — вот что! Безработицу ликвидировало, дало возможность учиться, две мировые войны выстояло!

Ершов смешливо щурился. Порой он любил позлить старика:

— Самокритики маловато, Кузьма Петрович!

— Что?! — прогремел Платонов. — Я вырастил их, одел, обул. Без пяти минут один инженер, другой врач. Нет уж, увольте. И если хотите, то ваш брат — писатель вот тут вот мне! — Он склонил голову, хватил ребром ладони себя по шее.

— И все же при чем писатели? — щурился мягко Ершов.

— Как при чем! А повести, кинофильмы о последней войне. Без конца одни отступления, паника, предательство, глупые командиры. Если и находятся стойкие, то это те, кто пострадал от культа…

— Таких тоже было немало.

— Согласен! Но судьбу Родины решил народ. Его не пересадишь… В общем, сгущать краски вы мастаки.

Ершову было уже не до шуток. Но и Платонов вдруг понял, что разговор на таких тонах в любом деле плохой помощник.

— Не о себе я тревожусь, Виктор Николаевич. И мы и дети наши за Советскую власть. Но их надо сегодня учить не только есть хлеб. Нельзя однобоко смотреть на жизнь.

— Кузьма Петрович, самое горькое у человека — разочарование. Зачем умалять значение конфликтов, противоречий, проблем? Не лучше ль учить человека думать о сложностях сегодня, не завтра? Воспитывать его правдой жизни!

Теперь Коренев щурился, наблюдал с улыбкой за поединком.

— Правдой, вы говорите! — возмутился Платонов. — Вот она правда, только что здесь была. Петровский такую вам правду напишет, что тошно станет. Небось, своего ему мало, в писатели тоже полезет. Учить, перевоспитывать нас собирается.

Ершову было над чем задуматься. В повести, которую пришлось рецензировать, Игорь как раз воспевал разочарованных в жизни юнцов и девиц, «лягал» представителей старшего поколения, обвинял их в невежестве, раболепии. Не прямо, так косвенно в повести все шло от культа.

Ершову припомнилось. Как-то однажды шел он с Катюшей по скверу. Катюша старалась шагать нога в ногу, взяла его под руку, держалась как можно солидней.

«Вот и дожил, Виктор Николаевич, — говорил себе Ершов, — дочь по плечо, можно гордо пройтись, посмотреть на людей и себя показать».

Шел. И не просто шел — отдыхал. Чувствовал рядом родное и близкое существо. Знал, что идти ей дальше. Хотел, чтоб жизненный путь Катюши был легок, крылат…

А сзади бархатный, сочный голос:

— Виктор Николаевич?! Приветствую вас!

Ершов и Катюша обернулись. Оказалось, за ними давно наблюдал Ушаков. Он энергично пожал руку Ершову, познакомился «с милой дамой». И «дама» в восторге от столь элегантного взрослого человека, называвшего ее на «вы».

Буквально назавтра новая встреча. Ершов спешил в крайком. Виталий Сергеевич в сопровождении своих помощников спускался к черной «Волге». Прошел в трех шагах — не заметил.

И еще рукопожатие вспомнилось Ершову. На улице лил сильный дождь. Встретились в вестибюле так неожиданно, что Ушаков механически сунул руку. Сунул и словно ошпарился. Посмотрел на ладонь. Видимо, пара капель с мокрого обшлага ершовского плаща стала причиной тому…

«Мелочи? — спросил себя Ершов. — Мелочи! Но почему я прежде всего узрел в его поведении чуждое обществу? Значит, и меня заедает мода выискивать всюду культ?»

И снова Платонов привлек к себе:

— От таких друзей, как Петровский, побереги меня бог, а от врагов как-нибудь сам избавлюсь. О последней поездке в Москву вам рассказывал? Добавлю: Крупенин — вот кого развенчать — значит, сделать доброе дело! Вы меня поняли, Виктор Николаевич?!

Полусерьезно, полушутливо Ершов спросил:

— Засучить рукава? Поддержать вас, ученых, силой печатного слова! А как посмотрит на это Дмитрий Александрович? — повернулся Ершов к Кореневу.

— Крупенина я не знаю. Может, Кузьма Петрович и прав. Может, надо писать о таких, критиковать их недостатки…

— И о вашей стройке надо писать! — вставил Платонов.

— Надо, — согласился Коренев. — Но с каких позиций? В одном абсолютно уверен: сами строители — люди чудесные. Их у нас тысячи! Если хотите, лично я слуга этим людям.

— О вас, о людях, я ничего не скажу плохого, дорогой Дмитрий Александрович, — продолжал с тем же накалом Платонов. — А вот услуги Крупенина обходятся его величеству рабочему классу не в копеечку — в миллионы! Чему равна проектная стоимость завода?

— Почти ста шестидесяти миллионам, — ответил Коренев.

— Во! Слыхали, Виктор Николаевич?! Непредусмотренных затрат уже сейчас больше, чем на три миллиона. И поверьте мне, старому чудаку, пока строят, еще сверх плана вколотят пятнадцать. А потом доводки, доделки. Знаем мы эти вещи. — Платонов приложил руку к сердцу, закрыл глаза, перевел дыхание. — Простите, не могу не волноваться!

Ершов как раз думал: сказать, не сказать о своем разговоре с представителем центропрессы, решил — пока следует воздержаться.

Платонов поднял голову, откинулся на спинку кресла, заговорил совсем спокойно:

— Ломаем копья, портим друг другу кровь, а жизнь неумолима в своем развитии. Сегодня нам говорят, что корду нужен Байнур, а завтра усовершенствуется технология производства и окажется, что можно вполне обойтись другой водой. Но завод-то не перетащишь — это не спичечный коробок. На Березовском ЛПК строится цех кордной целлюлозы мощностью в двести тысяч тонн, Еловский должен давать тоже двести. А потребность нашей промышленности — сто. Поверьте, и химия не топчется на месте. Сегодня корд получают из клетчатки, а завтра получат из нефтепродуктов, и качество будет выше…

Катюша потребовала гостей к столу.

Выпили по бокалу шампанского и по чашке черного кофе.

Возвратился в гостиницу Коренев вечером. Решил позвонить сразу Тане. Еловск дали поздно. В трубке трещало, шипело. Светлана путанно, непонятно что-то пыталась ему объяснить.

— Как заболела?! — кричал Коренев в трубку. — Простыла, что ли? Да не тяните, пожалуйста, что там стряслось?!

Связь, как на грех, работала отвратительно. Хуже того — совсем прервалась.