Море в ладонях

2

Коренев решил добраться до Еловска попутной машиной. Он перекинул плащ через руку, взял чемодан и вскоре вышел на окраину районного центра. Отсюда, нависая над самым Байнуром, дорога вела на подъем.

Едва успел Дмитрий Александрович облюбовать место в тени у березы, как со стороны Бадана показалась черная «Волга» без переднего номера. Таких и в Бирюсинске было немного. Рука Дмитрия Александровича не поднялась. А «Волга», выбрасывая из-под себя пригоршни мелкого гравия, промчалась мимо. Рядом с шофером Коренев все же успел разглядеть Ушакова.

Дмитрий Александрович снова уселся на чемодан, достал папиросы и закурил. С именем Ушакова было связано прошлое. До войны вместе учились на историческом факультете. Ушаков был секретарем комитета комсомола. Живой, энергичный в работе, он, казалось, не только дневал, но и ночевал в институте.

В канун октябрьских торжеств Коренев привел на студенческий вечер товарища по спортивному клубу. Перед тем как прийти в институт, поужинали в столовой, выпили по бокалу кагора. Разумеется, ни в одном глазу. Но запах!.. Этого оказалось достаточным, чтобы кто-то сказал Ушакову, что комсомолец Коренев «под мухой».

Все остальное Коренев помнит так, словно то было только вчера. Кончился первый вальс, едва успел Коренев поблагодарить однокурсницу, с которой танцевал, и отойти к стене, как перед ним возник Ушаков:

— Коренев, дыхни!

Приятель Коренева, перворазрядник по боксу, сжал кулаки, окинул Ушакова взглядом с головы до ног:

— Что это за тип?

— А мы вас сюда не приглашали! — отрезал Ушаков. — Здесь комсомольский вечер. — И повернулся к Кореневу. — Выпил! Шагай домой! Завтра разберемся!..

Стоявшие рядом девчата и парни стали оглядываться, переговариваться.

— Ничего нет страшного, — смутился Коренев. — Ради праздника рюмку кагора выпил.

— Рюмку или пять. Кагора или водки сейчас не имеет значения. Ты комсомолец и отвечать за свое поведение будешь завтра.

И ответил.

До сих пор помнится заседание комитета. В торце стола сам Ушаков. За столом товарищи по институту, тут же декан факультета.

Чем бы все кончилось? Наверняка исключением из института. По тем временам и требованиям к комсомолу только так. Но уже с первого курса Коренев проявил себя незаурядным студентом. К удивлению многих, вступился декан. Голоса разделились. Объявили: «строгий с предупреждением». Сняли портрет с доски почета.

А на третьем курсе Ушакова избрали в партком. На четвертом избрали членом парткома и Коренева. С годами многое перемололось, забылось. А Коренев и раньше не считал себя непогрешимым. Закончили институт. И когда по этому поводу собирались у одного из выпускников, сидели рядом с Ушаковым, пили вино и прошлое вспоминали без обид.

По окончании института Коренев сразу уехал на месяц к сестре, с которой не виделся несколько лет. Возвратился в Бирюсинск и снова судьба столкнула его с Ушаковым. Он получил направление в школу. Он будет учить ребят! В кармане лежали направление и диплом.

Известное дело — каникулы в школе: покраска, ремонт, побелка. Завхоз ему объяснил, что директор болен, а завуч на месте. Даже в субботу и в воскресенье завуч до позднего вечера в школе. Пройти к нему — прямо по коридору.

Прежде чем постучать, Коренев еще раз оглядел себя, поправил галстук. Вроде бы все в порядке. Он вошел и на мгновение оторопел. За рабочим столом сидел Ушаков. Коренев позабыл, что тот не один, что возле стола еще человек. И первое, что вырвалось непроизвольно:

— Виталий?! Здравствуй!

Уже следующее мгновение не показалось Кореневу мгновением. Он не знал, что встретит здесь Ушакова, а Ушаков знал и был, очевидно, готов к этому:

— Здравствуйте, Дмитрий Александрович, — ответил негромко, но тоном, не терпящим панибратства. — Садитесь. Освобожусь и займемся с вами.

Коренев не обиделся. Как говорится: дружба дружбой, а служба службой. Сел на свободный стул у стены, с любопытством окинул взглядом совсем еще юную миловидную женщину. Ушаков ей внушал:

— Завтра же на работу. За вами я закреплю кабинет. Проследите, чтоб качественно были покрашены пол, окна, парты. Беритесь за наглядную агитацию. Ученики на каникулах. Надеяться не на кого. Придется потрудиться самой…

Не знай Коренев Ушакова раньше, и он бы решил, что вчерашний его однокашник просидел в кабинете завуча по меньшей мере лет десять. Из разговора Ушакова с «миловидной особой» Коренев уяснил, что зовут ее Татьяной Семеновной, выпускница Иркутского пединститута, филолог, не замужем и устроилась на время у дальних родственников. Бирюсинск ей нравится, приехала не за тем, чтоб, отработав три года, удрать. Постарается оправдать доверие, оказанное ей.

Как только Татьяна Семеновна вышла, Ушаков повернулся к Кореневу:

— Садитесь ближе, Дмитрий Александрович. Направление у вас с собой?

Кореневу было безразлично, кто из них завуч, кто просто учитель. Главное чтоб не страдало дело. Но когда нравится женщина, тут уж позвольте! Хочется, чтоб и она обратила внимание на тебя. Кстати, Коренев не собирался перебегать Ушакову дорогу, не пытался затмить его. Не прояви себя Ушаков «сухарем, начальником», и быть тому знаменитому треугольнику, когда двое любят одну, а одна мучительно ищет, кому из двух отдать предпочтение.

С первых же дней знакомства у Коренева с Татьяной Семеновной установились дружеские отношения, а у Ушакова с ними сугубо служебные.

Прошло не более года, и Татьяна Семеновна вышла замуж за Коренева. Ушаков не пришел на свадьбу, болел… Жалели, но пережили.

Год за годом Ушаков быстро шел в гору. Сперва взяли его в районо, затем избрали в состав райкома. Завучем стал Коренев.

Тридцать девятый год. Война с Финляндией. Ребята-сибиряки, вчерашние ученики Коренева, призываются с первых, вторых, третьих курсов в армию. Из них создают лыжные сибирские батальоны… Тучи еще не ползут через западные границы на Украину и Белоруссию, но «в воздухе пахнет грозой». Будет война — каждому ясно. Но когда? Эта война коснется не только двадцатилетних парней, а протянет цепкие лапы к горлу и старого и малого, никого не обойдет стороной.

А тут еще суета сует. Не клеится у Коренева с инспектором районо Подпругиным. Слишком прямолинеен Коренев, не может поладить, смолчать, уважить, не дружит со словом «слушаюсь»…

Большое горе свалилось вдруг на него. Ждал счастливой минуты, ждал дочь или сына. Три дня ходил сам не свой, три дня длились роды… И Татьяна Семеновна родила. Но какой ценой?! Ценой собственной жизни.

Смерть жены состарила сразу на десять лет. Дочь свою он назвал Татьяной. Вызвал к себе сестру — незамужнюю, одинокую…

В сорок первом было уже два года Танюше. Как-то раз, защищая молодых педагогов от нападок въедливого Подпругина, Коренев «врезал»: «Подлец, карьерист!»

Через кабинет Коренева Подпругин пронесся со скоростью отлетевшего от стены мяча.

Два этажа по лестнице он миновал в темпе, на который способны только мальчишки, спешащие в раздевалку. Он и по улице так спешил, что его сторонились прохожие, качали вслед головами.

Какой-то пьяный загородил дорогу Подпругину. Едва держась на ногах, полез обниматься. Подпругин его оттолкнул, сам выбежал на проезжую часть. И тут — пожарная машина…

Да, Подпругин и мертвый мстил за себя. Следствие вел некто Гашин. Закрутил так, что не прямо, так косвенно в смерти Подпругина был повинен он, Коренев. В руках ревностного стража законности дело из уголовного переросло в политическое. Гашин и у бывшего завуча Ушакова постарался добыть на Коренева компрометирующий материал. Как выяснилось поздней, добыть не добыл, но факт оставался фактом, и было время, когда Коренев усомнился в честности Ушакова.

Чем бы все кончилось — трудно сказать. Но в камеру предварительного заключения Коренев угодил, партийный билет изъяли… А двадцать второго июня смерть навалилась извне, навалилась огнем и металлом, разрухой и голодом.

Не всем удалось попасть на фронт, но Кореневу довелось. Мимо Бирюсинска поезд промчался ночью. Напрасно сестра Коренева вместе с маленькой Таней проторчала почти трое суток на вокзале. В каждом грохочущем эшелоне ехали сотни и тысячи мобилизованных. Ни их разглядеть, ни они тебя. А эшелоны все шли и шли. Шли чаще с людьми, чем с техникой. Технику нужно было ковать, а люди сами осаждали военкоматы, горкомы, райкомы.

На тринадцатые сутки эшелон Коренева угодил в Белоруссии под бомбежку и потерпел крушение. А на четырнадцатые — полувооруженную часть бросили в бой. Коренев получил старую трехлинейку и три обоймы патронов. Бой был короток, жесток. Гитлеровцы зажали в клещи, набросились танками.

Грязный, изодранный и измученный, Коренев не успел окопаться, лежал в какой-то канаве. Танки прошли стороной, добивали недобитых. Один тупорылый шел прямо на Коренева, шел медленно, ослепляя отполированными о грунт гусеницами. Ими он только что раздавил какого-то обезумевшего бойца. Следы грязи и крови въелись в пазы гусениц…

Винтовка тряслась в руках Коренева. Он выстрелил и был уверен, что попал в стальную махину. Но тупорылый танк все шел и шел. Второй, третий выстрел! Дрожь земли передалась и Кореневу. Кончилась обойма. Коренев в ярости отбросил винтовку, встал во весь рост, разорвал на груди гимнастерку.

Но стальная громада не торопилась. Короткоствольная с набалдашником пушка круглым черным зрачком, не мигая, уставилась на солдата. Прошло несколько долгих секунд молчаливого поединка, и бронебойный снаряд со страшной силой проревел чуть выше головы человека…

Гитлеровцы потешались. Им было мало просто убить. Кровь как кровь им наскучила. Обратить человека в бегство, догнать и подмять гусеницами, услышать предсмертный крик — вот чего им, хотелось…

И Коренев понял это. Понял и ужаснулся такому садизму. Он растерялся, утратил власть над собой. Может быть вечность, а может быть миг он смотрел только на гусеницы. Пушка снова рыгнула болванкою стали и громом огня. Но в груди Коренева уже все клокотало, рвалось от гнева наружу. Он должен был жить, должен был мстить этим извергам! Должен!

Стиснув зубы до боли, он бросился в сторону, запетлял.

Он бежал и слышал все нарастающий гул гусениц. Башенный люк открылся, и фашист, гогоча во все горло, начал палить по нему из ракетницы. Что-то ударило в спину, обожгло страшной болью. Коренев бросился в первый попавшийся окоп и быстро пополз в сторону.

Танк, дойдя до окопа, несколько раз развернулся на месте. Окоп обвалился. Но Кореневу посчастливилось. Он ушел отползти и спрятаться в нише…

Таким оказалось боевое крещение.

Путь к победе был труден и сложен. Вначале сотни километров с отступающими войсками на восток, потом сотни километров на запад. Первые были короче, но тяжелее.

Войну кончил Коренев в Берлине. Два ордена, три медали, два тяжелых, три легких ранения — весь нажитый капитал.

Там — на фронте — о восстановлении в партии не приходилось и думать. Там оставалось одно: если пуля врага оборвет жизнь в бою, просить товарищей по оружию считать его коммунистом.

Много с тех пор утекло воды, много добавилось и седин в голове. И в партии Коренев восстановлен. Два года преподавал, теперь на партийной работе. Но раны сердечные — раны особые. Нет, нет да и закровоточат.

Коренев раскурил затухшую папиросу, посмотрел в ту сторону, куда скрылась «Волга». В трудные годы войны Ушаков работал в горкоме, потом в обкоме, отвечал головой за размещение эвакуированных заводов. Даже производственные мастерские учебных заведений изготовляли гранаты и противотанковые мины. Приходилось вместе с подростками и изнуренными женщинами спать у станков в неотопленных помещениях, недоедать. Для многих легче было идти на фронт, чем обеспечить победу в тылу.

За пятнадцать послевоенных лет Ушаков вырос в руководителя краевого масштаба. Утратил прежнюю стройность, подвижность, но, видимо, счастлив, хотя повседневно загружен работой по горло и трудно его застать в кабинете. В свое время он помог Кореневу с восстановлением в партии. Одной его рекомендации было достаточно.

Так почему же тогда Коренев не решился остановить изящную черную «Волгу»? Он сам над этим задумался, чуть было не просмотрел другую попутную машину.

Газик уже поравнялся, когда Дмитрий Александрович поспешно вскочил. Скрипнули тормоза, мотор перешел на малые обороты.

— Не в сторону ли Еловска? — спросил Коренев человека, сидевшего за рулем.

— Угадали! Садитесь. Вдвоем веселей.

Когда газик тронулся, водитель сказал:

— В полдень машин всегда меньше. С утра и под вечер легче уехать.

Не зная зачем, Коренев возразил:

— Да нет. Недавно промчалась «Волга». Олень на капоте. Красивая машина, лихо идет.

— «Волга»?

— Да. Со вторым секретарем крайкома.

— С Виталием Сергеевичем? Он, пожалуй, теперь не второй. Почти год, как первый в Кремлевской больнице…

Несколько минут они ехали молча. Чем дальше вела дорога на подъем, тем шире раскрывался Байнур. Пароход внизу казался совсем крошечным, потусторонние скалы Байнурского хребта — игрушечной панорамой за толстым синим стеклом.

— Сколько до противоположного берега? — спросил Коренев.

— Километров шестьдесят, а правей больше сотни.

— Так много?

— Ну что вы, Байнур в длину более семисот.

— Простите, вы со стройки? — спросил Коренев.

— Нет. Председатель рыболовецкого колхоза. Дробов Андрей Андреевич. А вы?

— Работник Куйбышевского райкома в Бирюсинске, Коренев…

— Дмитрий Александрович?! — уточнил Дробов. — Я рад пожать вашу руку! — объявил он. — Теперь все понятно. Сегодня двадцать второе — день рождения вашей дочери… Вы едете к ней?!

— А вам откуда известно? — приятно задетый словами Дробова, спросил Коренев.

— Я тоже спешу поздравить Татьяну Дмитриевну! А цветов наберем за Сосновыми Ключами. Там цветы — чудо!

Но не только к дочери ехал Коренев. Он должен решить для себя: давать или не давать согласие на выдвижение своей кандидатуры парторгом ударной стройки большого целлюлозного завода.