Море в ладонях

3

А Виталий Сергеевич, действительно, не заметил Коренева. Откинувшись на спинку сидения и низко опустив голову, он погружен в свои думы. Со строительства целлюлозного до крайкома дошли тревожные сигналы. А строительство у страны на виду. Пришлось срочно выехать, уточнить все на месте. Не ждать же, когда начнутся звонки из Совмина или ЦК.

Виталий Сергеевич по праву считал себя коренным сибиряком. Здесь он родился, здесь прошли его детство, многие зрелые годы. Он помнил захудалые мастерские завода тяжелого машиностроения, который известен теперь своей продукцией на весь мир, помнил грязные мрачные цехи слюдяной фабрики, помнил кустарное производство десятка мелких предприятий, помнил то, что давно отмела сама жизнь, воздвигнув на старом новые корпуса заводов и фабрик.

Теперь его город не тот, каким был в первое десятилетие Советской власти! Зная неплохо свой край, Виталий Сергеевич не даром был зол на тех журналистов и лекторов, которые прежде всего разглагольствовали о необъятной территории Бирюсинского края, упирали на то, что в пределах его уместится три таких государства, как Англия или взятые вместе Московская, Тульская, Рязанская и еще около двадцати областей Украины и Российской Федерации… Не это главное, нет! Виталий Сергеевич хорошо представлял себе богатейшие запасы железа и угля, золота и графита, слюды и нефрита, каолина и магнезита, каменной соли и чистых известняков, стекольных и формовочных песков, разноцветных гранитов, мрамора, диабазов, алмазные россыпи… Он лучше, чем кто-нибудь, знал, что край его — это соболь и белка, песец и горностай. Это тысячи квадратных километров нетронутой тайги, сеть электрифицированных железных дорог, нефтепровод от Бирюсинска до Зауралья, мощные закольцованные ЛЭП, леса новостроек, гигантские комбинаты, с которыми могут сравниться лишь комбинаты Урала…

Везде и во всем свой потолок. Но здесь, за счет знаменитых Тальян, потолок необычно высок. По существу он еще не определен. Здесь все!.. Это тебе не Рязанщина или Смоленщина… Здесь проживает один процент населения могучей державы, но этот процент дает ей львиную долю добываемых слюды, золота, алюминия, углей, алмазов…

Строительство целлюлозного на Байнуре — тоже не праздный вопрос. Страна научилась уже получать вискозную целлюлозу доброго качества. Америка же и Канада, Финляндия и Швеция — давно получают кордную. Они не продают ее в страны народной демократии. А если торгуют с кем-то, то только на золото. Байнурский завод обязан совершить революцию в лесохимии…

Но шумиху вокруг строительства на Байнуре прежде всего подняли ихтиологи и гигиенисты, биологи и химики. Ввязались в хозяйственные дела журналисты, писатели, даже художники. Откровенно говоря, Виталий Сергеевич и раньше не пылал любовью к этому дотошному народу, особенно к журналистам — любителям всяких сенсаций…

Орденоносец, доктор биологических наук Платонов уже в конце рабочего дня ввалился в кабинет и потребовал его выслушать. Головастый, седой, неуклюжий, не успев поздороваться, он схватился за сердце и бухнулся в кресло:

— Виталий Сергеевич, что же творится, загубим Байнур, загубим!

Из уважения к старику Виталий Сергеевич уселся напротив в кресло и долго, дружески объяснял, что к чему. Объяснял, как школьнику.

Вошел Коренев, нужно было поговорить по душам, чем надо помочь, а то пригласить в выходной день на дачу, но вместо этого пришлось извиниться, просить заглянуть в другой раз.

И снова Виталий Сергеевич заверял биолога, что ничего не случится с Байнуром, что волноваться нет оснований…

Но Платонов остался Платоновым. Для него голомянка, бычки и рачки — превыше всего. Знал Виталий Сергеевич не хуже биолога, что байнурский омуль прижился давно в водоемах Чехословакии, что будет иметь там скоро промышленное значение, что на родине добыча омуля, хариуса желала бы лучшего. Но он знал и другое: неисчислимый ущерб рыбному хозяйству Бирюсинского края нанесла прежде всего война. В годы войны пользовались сетями и неводами с уменьшенной ячеей. Не до тонкостей было в рыболовецком хозяйстве, когда гибли от ран миллионы на фронте, когда миллионы от голода пухли в тылу.

А Платонов все продолжал наседать:

— Как же можно, Виталий Сергеевич, строить завод на Байнуре, если этот завод будет сбрасывать в море соли цинка?! Это же яд! Уже сейчас проектировщики определяют так называемую мертвую зону в несколько квадратных километров.

— Кузьма Петрович, вы умышленно замалчиваете очистные сооружения, — пристыдил биолога Ушаков.

— А вы назовите хоть одно предприятие, где очистные сооружения идеальны и водоемы не загрязняются промышленными стоками.

Что было ответить этому грубияну? Забыл, что не дома находится, а в крайкоме!

— Думаю, есть такие предприятия…

— Вы думаете, а я знаю, что более ста семидесяти рек страны загрязнены. Мы потеряли сотни тысяч центнеров рыбы. Мы…

— И что же вы предлагаете? — вынужден был перебить Виталий Сергеевич. — Может, надо свернуть всю промышленность, не строить заводы и фабрики, сидеть на берегу Байнура и через лупу заглядывать под камни?

Несколько долгих секунд, славно байнурский бычок, Платанов глотал воздух раскрытым ртом.

— Я считаю… Я считаю, что прежде чем строить завод, нужно было такое решение подвергнуть широкому обсуждению. Следовало привлечь к этому делу биологов и ихтиологов, химиков и гидрологов, гигиенистов…

— Не узнаю вас, Кузьма Петрович…

В этот момент над зданием проревел ТУ-104, и стекла в рамах жалобно задребезжали.

— Поймите, стране нужен корд! Покрышки вот этой замечательной машины при посадке испытывают нагрузку в сотни тонн. Миллионы автомашин, тракторов, тягачей и комбайнов у нас на резиновом ходу. И тысячи, если не десятки тысяч, простаивают из-за отсутствия покрышек, из-за нехватки корда.

Биолог поник:

— Вот, вот. И взлетная полоса для этого самолета срочно была нужна. А что бы подумать и сдвинуть ее на несколько градусов в сторону. Все тяжелые самолеты взлетают на город с полумиллионным населением. Порт стал международным. День и ночь ревут моторы, не дают отдыха ни старым, ни малым. А теперь реконструкция порта требует новые миллионы затрат и нас утешают, что скоро появятся самолеты, которые будут взлетать вертикально. Век техники, атома… А люди живут не только завтрашним днем, им отдых, покой нужны и сегодня…

Виталий Сергеевич встал.

— Не надо красок сгущать, Кузьма Петрович! И давайте исходить прежде всего из государственных интересов. Авторитетная комиссия пришла к выводу, что завод нужно строить на Байнуре. Вы забываете и об обороноспособности Родины. Потребуется — заставим строителей сделать такие очистные сооружения, каких нигде нет! А я как советский гражданин, как коммунист, как один из руководителей Бирюсинского края не возьму на себя смелость войти в правительство и отказаться от целлюлозного завода. Прикиньте здраво, что давал нам Байнур и что может дать. Вдумайтесь всесторонне и скажите, что ценнее сейчас: сто тысяч центнеров рыбы или двести тысяч тонн кордной целлюлозы, за которую платим золотом? Построим пару сейнеров на востоке или в Прибалтике и в десять раз больше рыбы получим…

Только теперь Платонов заметил, что Ушаков уже встал. Биолог грузно поднялся, насупил лохматые брови, глухо сказал:

— Это тоже не государственный подход к делу.

Он ушел, не попрощавшись, с тех пор не показывал глаз.

Виталий Сергеевич тут же снял трубку, и позвонил директору проектного института Мокееву.

— Как?! — почти выкрикнул он, когда услышал в ответ, что в производстве кордной целлюлозы солей цинка не существует.

Он искренне пожалел, что не связался с Мокеевым в присутствии Платонова.

Но прошло несколько дней, и явился писатель. В своих книгах поклонник могучих сибирских рек, активный общественник и в то же время любитель «ввернуть», взять многое под сомнение.

И на беседу с ним ушло больше часа рабочего времени. В конце концов Виталий Сергеевич прямо спросил:

— Ну, а ты-то, Виктор Николаевич, чего переживаешь? Я понимаю, когда о Байнуре пекутся биологи, гигиенисты. Все новое вызывает у них преждевременный страх. Они путаются сами и пугают других. Разносят нелепые слухи. Тебе же нужен рабочий человек, наш современник в его славных делах. Посети стройку, познакомься поближе с людьми, напиши хорошие очерки или добротную повесть. Народ тебе скажет спасибо!

Ершов сидел, опустив глаза, улыбался каким-то своим невысказанным мыслям. Как только Виталий Сергеевич кончил, он повернулся к нему. Но улыбка с лица Ершова не исчезла, наоборот, весь добродушный вид писателя теперь говорил: понимаю вас, уважаемый, понимаю, но это не то, о чем бы хотелось сейчас говорить.

— Поеду и обязательно, — наконец сказал он. — Возможно и напишу что-нибудь. Но вынужден возразить: заботы у нас одни. Как же не переживать?!

— Тоже правильно, — согласился Виталий Сергеевич. — Только не стоит превращать муху в слона. У вас, у писателей, есть привычка ввернуть покрепче да краски сгустить.

Ершов невесело рассмеялся: начавшийся разговор уводил-таки от первоначальной темы.

— Вы говорите: пиши. Но прежде, действительно, нужно съездить на стройку. Пожить, посмотреть, побывать там не раз и не два. Встретиться надо с людьми: с рабочими, инженерами, учеными, с советскими и партийными руководителями. Я не мог обойти и вас.

— Выходит, с меня начал?! — рассмеялся Ушаков. — Ну, ну. Давай! И как же меня изобразишь? Назовешь Ушаковым, Смирновым, Петровым? С некоторых пор у вас, у писателей, принято изображать руководящих работников черствыми и сухими людьми. — Виталий Сергеевич вновь рассмеялся, хотя и невесело.

— Зачем же так? Если и буду писать, то постараюсь сделать таким, каким себе представляю.

— Вроде того начальника стройки, от которого в твоей «Бирюсе» уходит жена?

«Что это, намек на мою Ирину?» — подумал Ершов и тут же ответил:

— Такого не пожелаю ни вам, ни Тамаре Степановне.

— Да, — сказал Ушаков, — в больших делах нас никто не видит, а вот споткнись на малом, и сразу начнут склонять во всех падежах. Я и в мыслях не допускаю, чтобы что-то случилось с Байнуром! А случись?! Ты первый ткнешь пальцем в мою сторону…

На мгновение улыбка сбежала с лица Ершова и вновь появилась:

— Нет, Виталий Сергеевич, я и с себя не сниму ответственность.

— За что?

— Байнур не только ваш. Он мой, он наш, он народу принадлежит. Все за него в ответе.

— К тому же забываешь, что ты член крайкома и депутат краевого Совета?! — добавил в тон собеседнику Ушаков. — Правильно, за народное достояние беспокоиться надо, но не надо шарахаться из одной в другую крайность. Эх, Ершов, Ершов, и фамилия у тебя с подтекстом. Ершишься?!

Оба рассмеялись.

— Заходи, — пригласил Ушаков, — Не забудь поговорить с проектировщиками, со строителями. Они быстро развеют твои опасения… Ты видел когда-нибудь целлюлозу? — неожиданно остановил он.

— Видел.

— Что она тебе напоминает?

— Мягкий, довольно толстый картон.

— Нет, перед прессовкой и выпариванием? — Виталий Сергеевич не дал ответить. — Когда на финском заводе я впервые увидел белоснежную массу, то невольно подумал: вот оно — птичье молоко лесохимии. Все у нас с тобой, Ершов, есть! Будет и птичье молоко! Заходи. Рад всегда тебя видеть…

Дома жена спросила:

— Ты чем-то расстроен, Виталий?

Она подошла вплотную, положила на плечи руки, заглянула в глаза.

— Устал немного, — ответил он, благодарный уже за то, что после недавней размолвки она сделала первый шаг к примирению.

— И все же?

Его не оставляли мысли о Ершове, о Платонове.

— Видишь, Тамара, сегодня мне вдруг подумалось, что после двадцатого съезда, многие, даже неглупые люди не поняли главного. Поспешили забыть о партийном долге.

— Как это понимать? — еще тише спросила она, внимательно всмотрелась в его уставшее лицо.

— Не поняли, что культ есть культ, а дисциплина в партии во все времена нужна.

— И это все, что ты можешь доверить мне?

— Нет, почему?

Она убрала руки, опустилась в мягкое кресло у круглого столика, приготовилась слушать. Он сел в кресло напротив.

— Ты старый член партии и все понимаешь не хуже меня, — начал он. — Я всегда умел подчиняться, кому подотчетен, и считаю должным подчинять себе младших… Если с одним и тем же к тебе идут и идут без конца, мешают работать, забывают, кем являешься ты для них по своему положению, то это вскоре становится нетерпимым… Обязан ли я объяснять каждому: что делаю, для чего делаю, как делаю?! Мой кабинет не проходной двор. У меня на плечах огромный промышленный край… Без Старика мне необычайно трудно, а он прирос к Кремлевской…

Тамара Степановна закурила и отодвинула пачку «Казбека», она ждала, когда он выскажет все.

— Ты самый близкий мне человек! Скажи, Тамара, тебе никогда не казалось, что, разоблачив культ, мы что-то недоделали?

— Что именно, Виталий?

«Всегда она так, — подумал он. — Короткой, рубленой фразой. И тон какой-то — судейский».

— Может, не столько нам нужно было говорить о культе, сколько практически делать против него?! — пояснил Виталий Сергеевич.

— А именно?

— Не много ли пищи мы дали недругам, обывателям, критиканам?

— Постой, я не совсем понимаю тебя. Выходит, не стоило разоблачать культ?

«Ну вот! Только этого не хватало!»

— Пойми меня правильно. Я постоянно думаю о завтрашнем дне, о дисциплине, о партии.

С минуту они молчали. Заговорила она:

— И я пытаюсь понять, Виталий, тебя. Я помню твое выступление на активе после двадцатого съезда. Как ты говорил! Весь зал тебе аплодировал стоя! Не ты ли сказал, что мы обязаны рассказать народу всю правду? Обязаны, потому что живем для народа, для партии! Так или нет?

— Так! Конечно же так!

— Разве теперь ты думаешь иначе?

— С чего ты это взяла? — удивился он и лишний раз убедился в ее примитивном мышлении, в сухости. Пропало желание говорить «по душам».

По Тамаре Степановне Виталий Сергеевич судил и о многих женщинах, занятых на руководящих постах. Ему казалось, что деловитость и строгость свою они переносят и на мужа, и на семью. С годами они становятся сухарями, теряют женственность, забывают, что мужчина иногда хочет видеть в жене только женщину, женщину со всеми ее слабостями, со всеми ее чисто женскими достоинствами.

Тамаре Степановне был ненавистен Мопассан, чужд Шолохов. Она не терпела балет за трико на мужчинах, оперетту — за слишком подвижные бедра актрис… Не лучше ли было сказать ей, что он нездоров и болит голова?.. Годы, годы. Работа, работа… Когда-то запросто и к нему приходили товарищи по школе и по горкому. Было весело, людно, много спорили, отдыхали. Потом откуда-то появилось и утвердилось в доме дурацкое выражение: «не тот уровень». И вот результат: одни должны слушать его, других должен слушаться сам. Не по этой ли самой причине охотно он ехал в командировку и не в один из своих районов, а дальше, хоть за Якутск, хоть к черту на кулички. А уж ехать так ехать поездом. По крайней мере, наговоришься с людьми…

Но и на следующий день Виталия Сергеевича не оставили в покое. Явился заслуженный художник. Двадцать пять лет он пишет байнурские пейзажи. И он понимает этот святой уголок земли, неповторимость красок, аквамариновые глубины…

Пришлось сослаться на занятость.

А спустя три недели в «Литературной газете» появилась статья о флоре и фауне Байнура, о его уникальности и неизбежном загрязнении.

Теперь из Совмина и в первую очередь от Крупенина жди звонок.

Виталий Сергеевич сам позвонил в Москву. Объяснил, что противники стройки, по всей вероятности, не желают понимать, что проект очистных сооружений еще в работе. Даже как-то неловко за столь уважаемую газету, непонятна ее позиция…

И хотя статья была подписана незнакомой фамилией, волей-неволей подумалось о Ершове, подумалось с горькой обидой.

В тот же день Виталий Сергеевич пригласил на беседу директора проектного института Мокеева.

— Модест Яковлевич, насколько мне известно, вы один из авторов проекта Еловского целлюлозного?

— Так точно, Виталий Сергеевич.

— В свое время вам поручал товарищ Крупенин подыскать для завода место?

— Точно так.

— Вы жили до этого в Москве?

— Совершенно справедливо. Но меня всегда влекла к себе Сибирь. Что же касается привязки завода, то товарищ, Крупенин всегда высказывался за то, чтобы этот завод был построен именно на Байнуре. С группой научных сотрудников я обследовал около двадцати площадок и пришел к выводу, что лучшего места, чем в Еловке, не найти.

Виталий Сергеевич долго молчал, потирал висок. Мокеев ему не нравился: прятался за широкую спину Крупенина, а не отстаивал свои убеждения.

Виталий Сергеевич поднял голову. Собеседник от напряжения вздрогнул. Казалось, и редкий пушок на его черепе пошевелился. «И это руководитель проектного института?» — подумал Ушаков.

— Вы читали в газете статью? — спросил он.

— Читал. И весьма огорчен. Никак не согласен с автором.

— Еще бы! В Еловке построен город на шесть тысяч жителей, создана промбаза, подводится железнодорожная ветка, на сотню километров встали опоры высоковольтной линии, расчищена и подготовлена площадь для главного заводского корпуса, вложены миллионы на проектные и изыскательские работы… И все же я хочу знать: неужели Лучшей площади нельзя было выбрать?!

Мокеев поежился.

— В нашем Бирюсинском крае, в районе Байнура, лучшей площадки нет.

— А где есть?

— Север Байнура, Виталий Сергеевич, отпадает. Туда через всю соседнюю область надо тянуть железную дорогу…

— Но в Сибири есть Обь, Енисей, Иртыш, Амур, Лена!

— Совершенно справедливо. Воды нет такой, как в Байнуре. Любая речная вода потребует миллионы рублей на дополнительную очистку.

— Ну, а что, если построить завод, скажем, в районе нашего города? Большое ли расстояние тут до Байнура! Вряд ли вода Бирюсы отличается от байнурской.

— Отличается, Виталий Сергеевич, к тому же резко меняет температуру. Опять же сброс в Бирюсу. А у нас на ней десятки городов и добрая половина промышленности…

— Да… Действительно, вы подобрали райское местечко!

Мокеев не понял, что этим хотел сказать Ушаков. Назначала его Москва, но если дойдет до плохого — снимать, разумеется, будут здесь. В Москве подпишут новый приказ, а здесь и из партии выгонят.

— Так вот что, Модест Яковлевич!

— Слушаю вас, — и Мокеев встал.

— Святая обязанность вашего института — разъяснить общественности положение дел, со строительством завода на Байнуре. Послезавтра партийный актив и, хотя на активе стоит вопрос о ходе подготовки к уборочной, я предоставлю вам слово…

Из двенадцати человек, выступавших в прениях, никто не обмолвился о газетной статье. Виталий Сергеевич решил предоставить Мокееву слово в конце заседания. Но вот на трибуну поднялся Дробов. Он заговорил о колхозных делах, о нужде обзавестись новыми ставными неводами, о возникших трениях между колхозом и рыбозаводом, о слабой организации приема рыбы, особенно в жаркое летнее время… И вдруг:

— Мне думается, товарищи, мы не можем обойти молчанием статью в «Литературной газете». В дополнение к этой статье мне бы хотелось…

Зал сразу притих, затаил дыхание. Ненужным оказался микрофон. А когда Дробов сказал:

— Допустить загаживание Байнура — это преступление, товарищи! На нас, на людей здесь сидящих, падает вся ответственность за содеянное!

Гневные выкрики, ропот и одобрительный гул схлестнулись, как волны встречных потоков.

— Товарищ Дробов! — раздался в рупор звучный голос.

Виталий Сергеевич чувствовал, что сорвался, чувствовал, но отступать не мог:

— Вы бы лучше нам доложили, по какой причине три дня назад ваши рыбаки едва не потопили сети в море?!

— Я объясню! — пообещал зло Дробов.

— И объясните! Двенадцать минут говорили, осталось три.

Дробов покинул трибуну с гневом в глазах. Кому нужно было его объяснение о том, что в море не в поле, бывает и не такое.

Мокеев на длинных худых ногах скорее впорхнул, чем вышел на сцену и сразу же утвердился уютно в трибуне, как аист в привычном гнезде:

— Только что предыдущий оратор пытался вновь трясти уже всем нам навязший в зубах вопрос. Я прошу меня извинить, но я не могу стоять в стороне, когда каждый день на наш первенец на Байнуре производят нападки люди, явно не представляющие себе того, о чем говорят. Мы только и слышим — загубим Байнур, загубим. А ведь на фоне сегодняшней индустриальной Сибири Байнур не что иное, как мертвое море. Настало время преобразить пейзаж Байнура. Древний Байнур должен служить человеку. Сейчас наш институт многое делает для того, чтобы с каждым днем хорошело это сибирское озеро-море. Мы, проектировщики, видим уже другие красоты Байнура. Пройдет несколько лет, и на его берегах вырастут новые стройки. В наш атомный век техника шагнула настолько вперед, что глупо сейчас разводить дебаты о невозможности полной очистки сточных производственных вод. Смотрите сюда, товарищи! В этой пробирке жидкость. Она совершенно прозрачна. Такими и будут сточные воды в Байнур после очистки.

При этих словах Мокеев раскрыл пробирку и выпил ее содержимое.

— Ничуть не хуже байнурской, — резюмировал он.

— А откуда это известно?! — выкрикнул кто-то из передних рядов.

— Сомневаетесь? Прошу к нам в институт.

Кто-то громко захохотал, кто-то громко выкрикнул:

— Лаборатория — одно, а очистные сооружения — другое! Ну и шутник.

Виталий Сергеевич встал:

— Прошу к порядку, товарищи! Здесь партийный актив, и не следует забывать о дисциплине.

Мокеев недолго еще говорил, сошел с трибуны под жидкие аплодисменты.

«Донкихотство, мальчишество!..» — так оценил его выступление Ушаков.

Он ждал серьезных и обоснованных выкладок инженера, а не «трюка с дурацкой пробиркой». Даже Дробов в своем гневном запале оставил не столь горькое впечатление. Пусть Дробов неправ и занимает противную сторону, зато искренне убежден в том, что отстаивает. Мокеев не убедил и половины присутствующих. Это было прекрасно видно по лицам сидящих в зале, по реакции на эти два выступления.

Поздно вечером позвонил из Кремлевской Старик:

— Виталий Сергеевич, ну как ты живешь там?!

Это очень здорово, что он позвонил!

— Живу, Павел Ильич, живу! Как вы-то? Прежде всего о себе!

Старику сделали операцию, вырезали опухоль. Это его обнадеживает. «Бог не выдаст — свинья не съест!»

Когда-то казалось, чего не прожить неделю, другую без Старика. Казалось, если того действительно заберут в ЦК или в Совмин, будет трудно только на первых порах, трудно, но «не смертельно». Все-таки многому научил Старик за несколько лет совместной работы. За плечами старого питерца — Зимний, годы коллективизации на Дону, первые пятилетки на самых трудных участках индустриализации, подпольный обком на оккупированной немцами территории, большое послевоенное строительство в восточных районах Сибири…

— В целом дела неплохи, Павел Ильич! Поправляйтесь и возвращайтесь скорей!

Именно этого и желал Виталий Сергеевич как никогда.

Не случись несчастья со Стариком, видимо, многое в жизни Виталия Сергеевича было б не так. Его давно заметили с положительной стороны. Могли рекомендовать на самостоятельную работу в какую-нибудь Рязанщину или Смоленщину. Но скорее всего забрали б в Москву. А сейчас он не первый и не второй, и головой отвечает за двух. Работы по горло. Времени не хватает. Старика не хватает…

— Я за Байнур беспокоюсь, Виталий! Так ли оно, как пишут в газетах?

— Павел Ильич! Не так! Далеко не так! Сегодня был краевой актив, говорили и о Байнуре. Вызвал директора проектного института, занимаюсь Байнуром.

Ушаков говорил минуту, вторую и вдруг ему показалось, что связь давно прервалась и он говорит куда-то в пространство, в темную и зловещую пустоту ночи.

— Да, да… Ты что замолчал, Виталий?!

Виталий Сергеевич вновь говорил, пока не понял, что высказал все торопливо и скомканно, может, не очень понятно для Старика.

Потом Старик задавал вопросы, а он отвечал подробно, неторопливо.

— Ты, Виталий, прости меня чудака. Но мне почему-то подумалось, что если Мокеев начнет полным ходом травить Байнур, то на это потребуется добрая сотня лет. К тому времени сгнием в земле мы, сгниет и Мокеев. И вот тогда правнуки скажут, что были когда-то такие дураки, которые еще при жизни начали возводить себе памятник из тухлого озера. Байнур по массе воды превосходит Балтийское море, и он не река, которая через сотню лет сама может очиститься… В жизни иногда надо прикидывать от обратного, повернуть свой взгляд на сто восемьдесят и еще раз проверить, так ли мы поступаем. Я верю тебе, но все же смотри, будь внимателен…

И вот недавно совсем непредвиденное обстоятельство. Часть шоссейной дороги в районе Еловска оказалась под угрозой затопления. Шоссе — полбеды. Но с наполнением Бирюсинского водохранилища поднялся более чем на метр и уровень Байнура. Не окажется ли часть строительных площадок в районе близких грунтовых вод? Получилось дурацкое местничество. Одни делали одно, другие — другое. Мокеев в командировке, в Москве… А надо бы взять с собою его, ткнуть носом…

«Волга» шла мягко, и скаты убаюкивающе шуршали по гравию. Виталий Сергеевич провел ладонью чуть выше глаз, огляделся. Слева лежал Байнур, спокойный, ослепительно голубой, красивый в своем величии.