Море в ладонях

40

Страсти не остывали и в кулуарах. Совещание представителей партийных, советских и общественных организаций, заинтересованных в судьбе Байнура, открыл кратким вступительным словом Ушаков. Он не сгущал красок в оценке сложившейся обстановки, не собирался и умалять убежденность противников Еловского целлюлозного, не предал анафеме тех, кому в свое время Крупенин с Мокеевым понавесили ярлыки «саботажников» и «пособников». Передал слово Пономареву.

Пономарев тоже был краток. Он заявил, что тревогу за Байнур оправдала картина, повсеместно наблюдаемая там, где работают целлюлозно-бумажные предприятия. Печальный пример того — Онежская губа, захлебнувшаяся в зловонных отбросах Кондопожского бумажного комбината, осудил работу бумажных заводов на притоке Тверцы и живописной Осуге, привел печальный пример с Вычегдой и с загрязнением Ладожского озера промышленными стоками. Заявил, что мог бы еще привести не один пример по стране. Но ясно и без того, что судьба водоемов и рек приобрела на сегодняшний день немаловажное государственное значение и в этом, возможно, основная заслуга «байнурской проблемы». Судьба Байнура — это судьба Каспия и Волги, Невы и Дона…

— …Здесь собрались представители Академии наук, исследовательских институтов Москвы, Сибири и Дальнего Востока, ряда заинтересованных министерств и комитетов, академики, инженеры, строители, проектировщики, представители культуры и искусства, журналисты… Наши ученые вправе предъявить свои требования проектировщикам и строителям, а те, в свою очередь, должны доказательно разъяснить, с чем согласны и несогласны, заверить всех нас — способны или неспособны справиться с предстоящей задачей. Сегодня мы должны выработать единое мнение, взвесить все «за» и «против», войти с конкретными предложениями в ЦК и Совмин…

За Пономаревым выступил директор Бирюсингипробума Ильин. При Мокееве он был главным инженером института, и Мокеев в свое время уговорил его переехать из Ленинграда в Бирюсинск. Бывший директор ценил в Ильине острый ум, работоспособность и смелость в решении трудных проблем, но не терпел самостоятельности…

Что ж, судьба разлучила их. Мокеев где-то в Москве, возле семьи, ожидает «лучших времен», надеется, что Крупенин все-таки не забудет о нем…

Те обвинения, которые выдвигались в адрес Бирюсингипробума и в прежние времена, Ильин не пытался перекладывать со своих плеч и вносить в поминальник по бывшему шефу.

Необходимость строительства целлюлозного на Байнуре он отстаивал, как и раньше. Восемьдесят процентов капиталовложений уже произведено. Он потребовал от ученых научно обоснованные нормы очистки производственных сточных вод. Его личное мнение оставалось прежним: идти путем не усложнения дорогостоящих очистных сооружений, а предельной регенерации сбросов, когда фенол, кислоты и щелок почти полностью уйдут на побочную продукцию.

— …Соорудить на Байнуре уникальные очистные сооружения посильно проектировщикам и строителям, но это потребует значительных непредусмотренных затрат. Уже сейчас многие из заказчиков берут нас за горло: подавай нам такие же очистные сооружения, какие будут в Еловске!

Эти слова вызвали не только оживление в зале, но и аплодисменты тех, чьи симпатии были на стороне заказчиков, эксплуатационников.

Выступающий следом обрушился с ходу на Ильина за «попытку усыпить бдительность участников столь высокого кворума!..

— Байнур — это не какой-нибудь ничего не значащий водоем в народном хозяйстве, с которым можно экспериментировать. Еще недавно годовой улов омуля был выше в четыре, пять раз. Когда пустят завод, поздно будет говорить о несовершенстве очистных сооружений, их доводке до полной и частичной регенерации отходов…

Он исчерпал регламент и так же с жаром закончил, как начал. Он было уже сошел с трибуны, когда зампредседателя госкомитета, той самой «злополучной промышленности», о «вреде» которой в основном и шла речь, мягко остановил его:

— И все же, дорогой Кузьма Петрович, существуют или не существуют в природе хотя бы минимально допустимые нормы отфильтрованных сбросов?

— Лучше не для Байнура!

— А для Байнура?

— Крайне минимальные.

— Тогда назовите их.

— Хорошо! В дополнительной справке.

Как бы то ни было, Платонов сошел с трибуны под аплодисменты доброй половины присутствующих. Отыскал свое место рядом с Ершовым и Дробовым:

— Минимальные?! Ишь чего захотел! Не о них сейчас речь. Подождем…

Затем выступил представитель сейсмологов. В пику ему Головлев.

Начальник строительства говорил больше с болью чем с жаром. Версия о так называемом геологическом разломе не подтверждается, а строительство завода было неоправданно затянуто, зарыты в землю народные деньги. Еловск будет не в каменном, а в деревянном исполнении.

— И это современный промышленный город, в одном из прекраснейших мест природы! — не выдержал Головлев.

Он обвинил Крупенина в том, что, боясь общественного мнения, в угоду некомпетентным заявлениям ряда товарищей, занимающих солидные положения, Крупенин и его ведомство не заняли твердую позицию в решении неотложных вопросов.

— Следовало давно посадить за круглый стол ученых, проектировщиков и строителей. Решить судьбу Еловска по-деловому. Пусть хоть это запоздавшее совещание внесет свои коррективы, объединит усилия заинтересованных сторон, поможет окончательно разрешить возникшие проблемы! Я согласен с товарищами Платоновым, Дробовым, что Байнур должен стать государственным заповедником, согласен, что следует отказаться от транспортировки леса водным путем, от строительства порта и флота, а стало быть, и от вырубки леса в прибрежной зоне. Но я не могу согласиться, что на Еловске надо поставить крест. В настоящее время ситуация такова, что народному хозяйству в десять раз выгодней сделать сброс отходов через расщелину хребта в Туленкийскую долину, чем закрыть стройку. Хотя я уверен, что на эту крайность идти не придется…

Платонов негодовал:

— Вы слышали, Виктор Николаевич, куда повернулось дело?! Заговорили о выгоде! А Туленкийская долина — это что, мертвая зона? Отравить Бирюсинку, добраться до Бирюсы. Пусти их за стол, они и ноги на стол!

Ершов ждал, что скажет заместитель министра рыбного хозяйства. Ждал и Платонов. Он удовлетворенно кашлянул, когда оратор заявил, что Байнур единственный водоем, где омуль занял господствующее положение. Но тут же Платонов насупился, помрачнел. То, о чем говорилось дальше, — Платонова не устраивало.

— …Определить условия сброса сточных вод, исключающие возможность их вредного влияния на ихтиофауну, — дело реальное и бесспорное. Нет сомнения, что уникальные очистные сооружения будут созданы…

Дробов выкрикнул:

— Это еще вопрос!

Ушаков было встал, но Пономарев наклонился к нему, что-то шепнул и улыбнулся.

— Однако очистными сооружениями охрана рыбных запасов озера далеко не исчерпана, — продолжал оратор. — В основных нерестовых реках происходит массовая гибель икры потому, что, вопреки правилу, лес разделывается на льду и круглый год хранится на реках. Дно многих не только байнурских рек выстлано слоем гниющей древесины…

В перерыве Ершов спросил Дробова:

— Выступать будешь?

Дробов жадно курил:

— Да нет, на такой аудитории не привык. Доктора наук, академики выступают и тут вдруг я… — Он горестно усмехнулся.

— Ну, а совещанием доволен?

Дробов достал новую папиросу:

— Пока да! Только вот приучали долго нас к говорильне. Сижу, слушаю. Нет, нет да и назад обернусь, в прошлое. Ты-то пишешь роман о Байнуре?

— Пытаюсь, — ответил Ершов.

— И каковы будут выводы?

— Надеюсь, жизнь их подскажет.

После перерыва председательствовал Пономарев. Слово взял член коллегии Министерства мелиорации и водного хозяйства:

— …Здесь товарищи предлагали передать очистные сооружения в ведение нашего министерства. Но мне думается, что за технологические установки и за очистные сооружения должна отвечать дирекция завода. Что же касается государственного надзора за эксплуатацией очистных сооружений и влиянием промышленных стоков на озеро Байнур, то в Еловске предполагается специально создать гидрохимическую инспекционную лабораторию и ей предоставить право в случае необходимости приостановить работу завода…

В обеденный перерыв Ершов оказался с Ильиным за одним столиком.

— Завидую вам, Виктор Николаевич, — сказал ему Ильин, — сиди себе дома, пиши.

— Да нет, Борис Алексеевич, не получается. И в нашем деле — проекты, их воплощение, падения, взлеты. Работаешь лет пять, шесть над книгой, а что получится — не тебе судить. Где же сейчас Крупенин? Только вчера узнал, что освободили его…

— Не знаю, — ответил Ильин и вдруг спохватился. — Только об одном вас прошу: не считайте его дураком. Если хотите — это большой государственный ум. У каждого есть недостатки. Резок, горяч, во все влезал сам. От старого сохранилось…

— Хотите сказать, от культа?

— Может, и так, — отрешенно сказал Ильин, — жаль человека.

— Не погибнет, — заверил Ершов, — без работы его не оставят. В наше время это не принято. А остальное от него зависит.

Они доели котлеты, выпили кофе, пошли курить в вестибюль.

— Скажите, Борис Алексеевич, вы, действительно, убеждены, что очистные сооружения не нужны?

— В том объеме и сложности, в какой проектируем, не нужны. Пустая затрата ценностей.

Ершову трудно было понять этого человека, но очень хотелось понять. Он не сомневался в искренней убежденности Ильина и потому пытался поставить себя на его место. Иногда в сложных условиях истину надо пытаться искать от обратного.

— Борис Алексеевич, очистные сооружения больше чем наполовину сделаны. Я понимаю тех, кто ставит вопрос о создании санитарного предприятия. Они желают иметь завод, который бы стал совершенством сегодняшнего дня. На примере такого завода можно будет учиться, как надо строить, вести борьбу за охрану природы.

— Деньги, Виктор Николаевич, деньги! — возразил с болью Ильин.

— Правильно! Но одни деньги не возвращаются, другие окупаются с лихвой. Представим, что я противник этого предприятия на Байнуре.

— Хорошо, представил.

— Но я стою перед совершившимся фактом.

— И это допускаю.

— Так не лучше ли иметь мне завод-лабораторию мощным заслоном очистных сооружений на пути вредных стоков, чем допустить непоправимое?

— Не случится этого!..

— Минутку! Мы договорились, что я человек, который пытается разобраться во всем. Вы утверждаете, что регенерацию можно довести до совершенства. Докажите это практикой на Еловском заводе. В ближайшие годы мы построим десятки заводов, должны выпускать бумаги и целлюлозы в пять, шесть раз больше. Значит, надо накапливать опыт по обезвреживанию производственных отходов. С этих позиций мне более понятны сторонники уникальных очистных сооружений!

— Разумеется, — согласился Ильин. — Вы гуманист. По-своему и болеете о благе народа…

— А вы? — перебил Ершов.

— И я о благе народа думаю, но посредством инженерных расчетов. Я должен считать и считать. Сейчас все наши заказчики потребуют им проектировать такие же очистные сооружения, какие будут на Байнуре. А при девяностопятипроцентной регенерации сбросов очистные сооружения фактически не нужны.

Ершов не отступал:

— Не нужны там, где, нет Байнура, Волги, Камы. Где возможно создать искусственные озера для сброса промышленных стоков.

— Да, но бумажно-целлюлозная промышленность — это такая отрасль, которая не обходится без затраты на нее воды. Решится проблема Байнура и возникнет во всей своей полноте другая…

— Значит, недаром ваши заказчики уже сейчас затылки чешут? Пять лет назад не так думали… А в конечном итоге, мне думается, проблема очистки воды остается еще не решенной. Она будет полностью снята, когда промышленные стоки после очистки будут вновь направляться в производственный процесс. И еще — питьевые воды должны быть отделены от промышленных. За решение этой проблемы я первый воздвиг бы вам памятник!

— Воздвигнут еще, но какой?! — засмеялся Ильин. — Запишите домашний мой телефон. В своей библиотеке я найду для вас кое-что интересное о мировой практике строительства целлюлозных предприятий.

Звонок приглашал в конференц-зал.

Вслед за членом-корреспондентом Академии наук слово взял председатель краевой плановой комиссии. Десятки леспромхозов края расположены вдоль основных водных артерий, линий железных дорог, автомагистралей. В течение многих лет оголяются водоразделы. Мелеют реки, теряют свое значение. Сверх всяких норм вырубаются наиболее доступные массивы, и в то же время край обременен миллионами гектаров перестойного леса. Но леспромхозам выгоднее завышать нормы вырубки, чем строить новые дороги, осваивать глухие таежные районы…

На третий день совещания Ершов исписал довольно пухлый блокнот. По выступлениям подавляющего большинства участников форума было ясно: завод на Байнуре получает прописку, но предприятие должно быть образцом современного уровня науки и техники, очистные сооружения уникальными, контроль за их работой должен осуществляться только государственной комиссией с особыми полномочиями…

Совещание считает целесообразным:

1. Запретить молевой сплав леса по рекам, впадающим в Байнур.

2. Завершить проектные работы по отводу отходов производства Еловского завода за пределы Байнура, в район Туленкийской долины.

3. Отказаться от строительства флота и порта, предназначавшихся для транспортировки и приема древесины в бассейне Байнура.

4. На ближайшей сессии краевого Совета депутатов трудящихся обсудить вопрос о научном использовании и охране лесных богатств края.

5. Запретить промысел омуля на пять, семь лет.

6. Совещание просит местные партийные, советские органы войти с предложением в Совет Министров Союза ССР об объявлении Байнура и его бассейна государственным заповедником.

— Может, переночуешь у меня? — спросил Ершов Дробова, когда с потоком участников совещания вышли из здания филиала Академии наук.

Вечер был по-весеннему теплым. В сквере на тополях по случаю брачных сборищ отчаянно горланили воробьи. Солнце спускалось к тальянским хребтам, озарив их снежные вершины в ярко-розовые тона. Высоко в синем небе, с запада на восток, на сверхзвуковых скоростях шли реактивные самолеты: звено за звеном. Корд этим машинам, действительно, нужен. Нет, нет, и прохладой дохнет с востока. Но корд еще всего не решает, а ветер может подуть с любой стороны, если ты слаб на ногах.

— Лучше поеду домой, — ответил Дробов. — Дел по горло.

Он думал: сказать не сказать, что хотел бы дождаться Таню. Три дня с Мишей Уваровым Таня была на совещании. Вот-вот должна появиться. Хотелось уехать вместе. Скоро должна защищать диплом, а там… Но лучше об этом Ершову объявить неожиданно. Пригласить и сказать: вот так, дорогой товарищ, ждем, приезжай!..

— А если утром уедешь? — настаивал Ершов. — Диссертацию защитил. Теперь больше свободного времени.

Несколько глав диссертации Ершов читал. Они были посвящены вопросам миграции омуля, его нерестилищам, воспроизводству сиговых на Байнуре, созданию рыбозаводов и разведению новых видов, таких, как лещ, карп, сазан.

Дробов мечтал расширить пределы Байнура за счет двух искусственных морей на Бирюсе. Развести благородные сорта рыб в водохранилищах Бирюсинской и Буйской ГЭС. Воплощение этих идей дало бы народному хозяйству миллионные прибыли.

— Ты прав, защитил, — сказал Дробов. — Только это четверть дела. Претворить в жизнь мечту — вот цель. А сейчас полным ходом суда ремонтируем, сети ставные готовим, моторы перебираем. Да вот беда, — вздохнул он.

— Что за беда?

— Получим решение исполкома о прекращении лова омуля и сядем в калошу. Довоевался! Люди же у меня. Кормить надо.

— Постой, постой! — Ершов растерялся даже.

— Но ничего, — сказал негромко Дробов. — Переживем. Раньше бы надо обзавестись зверофермой. Доходы еще маловаты. Вместо омуля будем пока ловить щуку, ельца, окуня. Годик, два туговато будет. А там ферма выручит. Переживем как-нибудь…

Подошли Миша Уваров и Таня. Ершов спросил:

— А вы, друзья, в Еловск или останетесь?

Таня посмотрела на Дробова и догадалась, что такой же вопрос задавался уже Андрею.

— Нет, Виктор Николаевич, нам ехать надо.

Все пошли в сторону троллейбусной остановки. Ершов повернулся к Тане:

— Понравилось вам совещание?

— Да, — сказала она, — хотя провести его следовало еще до закладки Еловска…

Никто не стал уточнять: почему? Каждый знал, что Таня вложила силу и душу в свой первенец на Байнуре. Теперь, как и многие, будет переживать — не окажется ли Еловск в светлом оке Сибири злокачественным бельмом. Она успокоится, лишь когда завод начнет работать на полную мощность. А для этого нужно время.