Море в ладонях

37

Это было вечером тридцать первого декабря. Ершов с дочкой только что испекли рыбный пирог, достали его из духовки и укрыли широким махровым полотенцем, чтобы румяная поджаристая корка отпотела и стала сочнее. Аромат топленого масла, печеной рыбы наполнил кухню, распространился по дому. Дробов сидел в гостиной, листал свежие предновогодние газеты.

— А не пригласить ли нам женщин? — спросил Ершов Катюшу. — С ними как-то уютней и веселей.

— Тетю Марину?

— Ее и Ксению Петровну.

— Надо и Сашку позвать! У него мать с отцом ушли на складчину и придут только утром. А Сашка один. Телевизор пусть с нами посмотрит…

— Совершенно правильно. И Сашку следует пригласить. Надеюсь, танцевать он умеет?

— Ну, па-па… При чем тут танцевать?

— А при том! Будет обнародован указ. Мужчины весь вечер обязаны ухаживать за дамами, первыми приглашать их на танцы, следить, чтобы у дам на тарелках были закуски, а в бокалах вино…

— Я не пьющая! Если тебе так хочется, можешь ухаживать за мной!

И Катюша пошла в гостиную накрывать стол на шесть персон.

Ершов снял телефонную трубку, набрал нужный номер студии телевидения.

Солнечногорский театр отмечал юбилей своего директора — заслуженного артиста республики, исполнителя комедийных ролей, тридцать лет жизни отдавшего театру. Согласно телепрограмме концерт продлится до десяти вечера, а там, как водится, у актеров — товарищеский ужин… Но Ершов хотел, чтобы Ксения Петровна выкроила хотя бы часок, просил, чтобы ее разыскали.

Ответного звонка пришлось ждать недолго.

— Виктор Николаевич, здравствуйте! Это я…

— Вот и отлично! — воскликнул Ершов. — Екатерина Викторовна и ваш покорный слуга, приглашаем после концерта на чашку кофе.

— Екатерина Викторовна? — силилась вспомнить актриса. — Ах, да! — с чувством вины спохватилась она. — Катюша!.. Я очень тронута, но сегодня…

— Никаких «но», Ксения Петровна! Придумайте все, что угодно. В конце концов скажите, что перегрелись под юпитерами, простыли на сквозняке… Вам удобней всего сесть на гэсовский автобус. Семь минут — и вы у нас.

— Но выслушайте меня…

— Вы загримировались?

— Наполовину.

— Тогда чего ждете?! — почти возмутился он. — Все, Ксения Петровна, все! Удачи вам в сегодняшнем концерте!

— Да, да, — тихо сказала она и положила трубку.

Ершов и сам удивился той храбрости, которая вдруг пробудилась в нем. Он не просил, он требовал…

Марина пришла пораньше, знала, что надо помочь хозяевам дома. С Катюшей они сдружились давно, сумели друг другу понравиться. Теперь Катюша могла заняться Сашкой, включить телевизор. Трансляция концерта уже началась. В декольтированном платье, плотно облегающем фигуру, Ксения Петровна показалась Ершову не только красивой, но он бы добавил: излишне эффектной. А эффектное всегда и во всем его настораживало, мешало восприятию существа самого человека, предмета, явления.

Недавно, будучи в Солнечногорске, после читательской конференции он решил побывать в театре, послушать актрису в новой роли, чтоб убедиться, так ли она хороша, как твердили об этом театральные завсегдатаи, ценители искусства.

У входа в театр толпились те, кто еще надеялся приобрести билеты с рук. Его проводили в служебную ложу, где он оказался один со своими мыслями и театром. Он осмотрел партер и ярусы. Они были заполнены празднично разодетым людом. С первого ряда две хорошенькие женщины, почти не скрывая своего любопытства, присматривались к нему, о чем-то переговаривались. Он отодвинул кресло в угол ложи за плюшевую портьеру. Ему не хотелось, чтобы Ксения Петровна знала, что он на премьере.

Свет погас. Не в полный накал загорелись прожекторы, озарив бледной голубизной сцену и декорации. Певуче и мягко о себе заявили скрипки и флейты. Им отозвались виолончели, кларнеты, басы. Мелодия ширилась, нарастала. По мере звучания оркестра нарастал и накал прожекторных ламп. Озаряя сказочный берег моря, далекие дикие скалы, всходило яркое солнце. Музыка великого композитора с первых же нот заворожила. Она была то широкая и волнующая, как море, то печальная и скорбная, как угасающая звезда. Потом словно пахнуло порывом жаркого ветра… И было нетрудно себе представить и шелест прибоя, и грохот волн о скалистые берега… Трудно было представить другое, а именно: что за стенами этого огромного театра была в разгаре сибирская зима. Музыка околдовала зрителей. Свет сцены таинственно озарял их лица.

И вот, Ершов даже не уловил когда, в мелодию оркестра чистым и звучным колоратурным сопрано вплелась ария героини. Вплелась седьмым цветом радуги, без которого явление природы было бы неполным, некрасочным, не столь волнующим. Простота и искренность исполнения отключили Ершова от мира настолько, что уже к концу первой картины не было для него никого, кроме страдающей женщины. Не было рампы, сцены и декораций. Всю эту условность затмила человеческая судьба. В момент предельных страданий героини он с такой силой сжал подлокотники кресла, что пальцы его онемели от боли, а горло сдавили спазмы. Кровь жаркой волной прилила к вискам… Он любил и страдал вместе с актрисой, потому что страдала она неподдельно, как можно страдать только в жизни…

Смолкли басы и альты. Жгучей слезой уронила последнюю ноту скрипка. Арфа рассыпала горсть хрусталя…

Ершов очнулся от взрыва аплодисментов. Ему стало совсем не смешно, что казалось смешным до этого. Раньше он презирал людей, донимавших актеров своим вниманием. Не собирался влюбляться подобным путем в кого бы там ни было, но почувствовал вдруг неодолимое желание пройти за кулисы, благодарно пожать актрисе руку.

В антракте он поднялся в буфет, выпил стакан лимонада, а когда возвратился в ложу, то обнаружил тех самых хорошеньких женщин, которые были до этого в первом ряду партера. На их прежних местах сидел какой-то лысый мужчина с полной, как он сам, женщиной.

— Простите, мы не ваше заняли место? — щебетнула брюнетка.

— Нет, нет! Пожалуйста! — ответил он без всякого интереса, опускаясь в свое кресло с затененной стороны возле портьеры.

Брюнетка бросала восхищенные взгляды то вниз, в оркестр, где, по всей вероятности, среди музыкантов у нее был дружок, то через плечо своей подруги косила взглядом в сторону Ершова. Они вполголоса, но чтобы он слышал, говорили о театре и об актерах.

— Да, в этой, роли Помяловская хороша, — сказала блондинка. — Удивительно идет в гору.

— Сазонов тоже сегодня в ударе. С Бубенцовой у него получается хуже. Он заглушает ее…

Они болтали еще о чем-то, а ему хотелось конца антракта. Ему надоела театральная осведомленность этих щебечущих женщин. На пару минут в ложу зашел директор театра Заречный. Сегодня в спектакле он не участвовал. Обе дамы любезно раскланялись с ним.

— Как устроился, Виктор Николаевич? — спросил Заречный.

— Спасибо! Лучше и не придумать.

— Вы познакомились? Нет? Жена нашего дирижера… А это, — Заречный погрозил пальцем в сторону блондинки, — дезертир. Была у нас завлитчастью, теперь директор Дома культуры химкомбината… Вымогатель на шефские концерты… А впрочем, довольно милая женщина.

После столь «громких рекомендаций» милые дамы решили, что имеют полное право на повышенный интерес к себе.

Вспыхнула рампа, поднялся занавес, тихо, в размеренном, медленном такте зазвучал оркестр… И вот вам, пожалуйста:

— Не правда ли, вы не откажетесь выступить в нашем Доме культуры с обзорной лекцией о современной сибирской литературе?

Ершов смотрел через сцену, туда — за кулисы, напротив ложи, где, в ожидании выхода, стояла Ксения Петровна. И она узнала его. Рука ее слегка изогнулась в локте, приподнялась, помахала ему.

— Смотри, Неля, — сказала брюнетка, — а Ксюша мила. Она заметила нас. Помаши ей рукой…

Ершов понял, что вечер будет испорчен. Лучше сидеть этажом выше, возле горячих прожекторов. По крайней мере, там осветитель занят своей работой и не станет его донимать комментариями к происходящему на сцене…

Он думал о Ксении Петровне все эти дни. Ему и работалось лучше. Внезапно героиню своей новой книги он решил наделить способностью петь, пусть непрофессионально, но задушевно, лирично… И это, на первых порах, обрадовало его. Но ранее задуманный образ простой работящей девчонки, только вступающей в жизнь, начал вдруг разрушаться. Его оттеснил и затмил живой образ зрелой актрисы, под впечатлением которого находился сам автор. Нужно было вводить еще одну героиню, тонко и умно понимающую музыку, или отказаться от внезапной задумки. Больше того, он предвидел — повесть станет совсем о другом. Нет, не все даже самые сильные впечатления можно нести на страницы рукописи. У искусства свои законы: жестокие и беспощадные. С этим нельзя не считаться…

Трансляция концерта окончилась ровно в десять. На экране телевизора показывали праздничный киножурнал. Нетерпение погнало Ершова к автобусной остановке. Люди, нагрузившись авоськами, сумками, сетками, спешили по домам. Он искурил четыре сигареты, по количеству прошедших автобусов, а Ксении Петровны все не было. Он закурил пятую и швырнул незатухший окурок в сугроб уже возле своего коттеджа. И в этот момент, ослепив его фарами, буквально в двух метрах остановился огромный служебный автобус с мощным и громким дизелем. Передняя дверь распахнулась, и сам Заречный, протянув руку даме в черной дошке, помог сойти с автобуса.

— Привет, грабитель, привет! — крикнул он Ершову. — С наступающим! Передаю из рук в руки. Молчала, молчала и выдала: не еду и все. А может, ты с нами в Солнечногорск? Пятьдесят минут — и экспресс домчит…

— А если ко мне? — засмеялся Ершов.

— Эге, батенька. Да нас тут полный автобус. Два раза по стольку ждут дома. Так что счастливо, дети мои! Как-нибудь в другой раз…

В прихожей Ершов помог Ксении Петровне раздеться. Повесил на вешалку дошку и шапочку. Она сменила сапожки на туфли и улыбнулась ему за все благодарно и притягательно, словно вернулась в собственный дом, где всегда ее ждут. Вернулась, соскучившись, немного усталая, но обогащенная и переполненная за день.

У него было желание коснуться губами порозовевшей ее щеки. А она и не подозревала, что он может подумать такое. Ей он казался для этого слишком серьезным, совсем не похожим на многих других. И это больше всего ей нравилось в нем.

Пока Ксения Петровна в Катюшиной комнате занималась прической, Марина нарезала пирог, расставляла на стол закуски Женщины были знакомы, хотя и недавно. Знал Ксению Петровну и Дробов. С выездною бригадой театра она была в колхозе. Незнакомым и новым лицом предстал Сашка, но это нисколько не огорчило его и Ксению Петровну. Он уважал артистов, особенно в приключенческих фильмах, и уже за одно это мог быть симпатичен ей.

Катюша включила гирлянду огней на маленькой пышной елке. Почти всю неделю она собирала поздравительную корреспонденцию, не показывала ее отцу. Теперь пачку писем, открыток и телеграмм принесла на журнальный столик, возле которого все еще сидел Дробов.

Среди красочных новогодних открыток Андрей увидел открытку с танцующими зайчатами. Точно такую прислала из санатория Таня. Он не надеялся, что отзовется, думал, все еще сердится. Разговор его с Юркой дошел до нее. Юрка, как встал с постели, съездил в Бадан, рассказал все следователю. Потом следователь сам приезжал и вызывал Юрку дважды. Труп Склизкого не обнаружили. Возможно, что затянуло в какой-нибудь из подводных гротов, а может, и унесло в открытое море.

Одним из последних вопросов к Юрке был:

— Ну, а если бы догнали, то как поступили?

— Изуродовал бы подлеца! — ответил зло Юрка.

— Вот, вот, это уже самосуд. Для чего существует советское законодательство? Где доказательство, что не вы столкнули человека с обрыва?

— Не человек он, а гад!..

— …Пойми, Андрей, меня правильно, — сказала Дробову Таня, когда прощались они перед отъездом ее в санаторий, — все гораздо сложней, чем тебе кажется. Ты неплохой человек. Мне и в голову не придет такое. Во всем, действительно, виноват негодяй, а страдаем мы трое… И тебя жаль, и Юрку. Получилось не по-людски… Должна сама разобраться…

Он отправил ей два письма и новогоднюю телеграмму, а получил одну открытку с текстом в несколько строк.

Что это? Долг вежливости или отписка?

А ему и дядя Назар прожужжал все уши, что зверь и тот берлогу имеет, птица — гнездо.

Завтра утром, чуть свет, он уедет в зверосовхоз. На первый случай закупит тридцать норок, по десятку песцов, соболей. Начало фермы заложено, построены клетки-садки, огорожена территория, к весне достроится ледник. Отловлено на кормежку зверю восемь тонн сорной рыбы. Мало? Еще наловят, хоть тридцать…

— Прошу к столу! — перебил мысли Дробова Ершов.

Ксения Петровна, Марина, Катюша уселись рядком.

— Так не пойдет, — возразил им хозяин дома. — Андрей, поменяйся местами с Мариной. Ты, Катюша, подвинься. Я сяду между тобой и Ксенией Петровной. Ну, а Саша сидит на месте. Он самый догадливый. Андрей, разливай!

— А этой милой паре шампанское или коньяк? — спросил Дробов.

— Нам виноградного сока лучше, — заявила Катюша.

— Быть по сему!..

Ершов поднял бокал:

— Проводим, друзья, старый год. Не зря же мы его прожили?! За радости и успехи, которые были у каждого!

Наступил момент, когда, действительно, хочется обернуться, чтобы увидеть отрывок жизни длиной в целый год.

Зазвонил телефон. Катюша выбежала в прихожую и вскоре потребовала отца. Было слышно, как Ершов поздравлял кого-то, пожелал много благ… А когда возвратился, улыбнулся, как школьник, отхвативший случайно пятерку.

— Варвара Семеновна, — объяснил он, — получила открытку и позвонила.

Губы Ксении Петровны чуть вздрогнули, глаза потемнели. Меньше всего теперь ей хотелось оглянуться на прожитый год. За спиной до сих пор стоял Ушаков. Как-то он позвонил в понедельник — выходной день театра. Просил встретиться с ним в музее, где людно только во время экскурсий. И они встретились. Но она его тут же спросила: нужно ли было встречаться? Она уважает его. Лучшего друга ей не найти. Но и он ее должен понять. Она хочет тоже любить, иметь полное счастье. Что она принесет Ушакову? Что? Она свободна морально и нравственно… Он не свободен. Приезжала же к ней Тамара Степановна… Стоит ли им ломать свою жизнь?.. Не сменяет ли он кукушку на ястреба?!

Ей было жаль его, когда он ушел. Но то, что свершилось, свершилось к лучшему.

Уловив ее минутное замешательство и упрекнув себя в бестактности, Ершов спросил:

— Добавить салат?

— Нет, спасибо…

Он не знал о ее отношениях с Ушаковым и знать ничего не хотел. Напомнив о старой стенографистке, напомнил об истории с квартирой. Получилось неумно. Кстати вмешалась Катюша.

— Папа, а я тебе на окно положила бандероль. Марки там с кенгуру. Какой-то Роберт писал, а больше понять ничего не могла…

— Робертс! — подсказал Ершов.

В пергаментной упаковке оказалась книга в мягкой обложке.

— «Коммунисты»! — вслух прочитала Марина название. — И далее, на титульном листе: «Писателю-сибиряку, от автора из далекого Сиднея!»

Она полистала книгу, должно быть, нашла, что искала:

— «Бирюсинск — город модный. Каждое лето тысячи туристов устремляются сюда. В прошлом году, как мне сказали в отделении «Интурист», Бирюсинск посетило более тридцати тысяч иностранных гостей. Их привлекают не только Байнур и Бирюса, тайга и обширные степи этого края, бесчисленные стройки и новые города, привлекает прежде всего человек. Человек новой формации. О людях-сибиряках мне и хотелось бы рассказать…»

Но дочитать главу Марине не удалось. Истекали последние минуты уходящего года. Не терпелось Катюше и Сашке, когда стрелки часов стали сходиться на цифре двенадцать. Зазвучал сигнал точного времени. «С Новым годом, товарищи!» — торжественно произнес диктор. Было видно, как за окном, в стороне Бирюсинского моря, в небо взвились десятки ракет, донесся залп.

— С Новым годом! — повернулась Ксения Петровна к Ершову.

— С новым счастьем, — ответил он и отпил глоток.

— Я счастлива, — сказала она так тихо, что за шумом и звуками музыки мог услышать ее только он.

И вдруг он почувствовал, что в эти два слова она вложила и смысл и душу. Сказаны они были необычно. Впервые увидел, что кое-что значил для этой женщины. Сейчас она приоткрылась ему случайно, невольно. И он осмыслил впервые, как важно это открытие для него, почувствовал нарастающее волнение. Он хотел ей сказать нечто важное, но, как на грех, все слова, которые приходили на ум, казались банальными и пустыми. Он допил бокал, не сводя с нее глаз.

Было около часу, когда все пошли на горку. Санки нашлись у Катюши и Сашки. Ребята наперегонки бежали по широкой тропе к катку, откуда доносились голоса, смех и песни.

— А что, неплохая была бы пара? — спросил Ершов, поддерживая Ксению Петровну под руку, намекая на Дробова и Марину, которые успели на сотню метров уйти вперед. Он позабыл перчатки. Одну руку держал в кармане пальто, вторая, как в уютной варежке, грелась у локтя Ксении Петровны.

— Хорошая, — не без доброй зависти ответила она. — Только что-то сегодня Марина грустна. А впереди пара лучше. — Это уже относилось к Катюше и Сашке. Свет луны делал лицо Ксении Петровны таинственным.

— Минуту назад о чем вы подумали?

— Я? — она растерялась.

Он понял, она не скажет. Видимо, мысли ее были настолько значимы, что их нелегко доверить. Конечно, о счастье, но только каком и с кем?

Все чаще им встречались люди в костюмах и масках. Непонятно по какой причине, гусар оказался в валенках, тем более, что ночь выдалась исключительно теплой. Медведь отплясывал с зайцем, лиса с бобром…

Катюша и Сашка поджидали у крайней горки. Как ни велик был соблазн, они решили предоставить санки в первую очередь взрослым. Ершов установил порядок, против которого никто не стал возражать. И Сашка с Катюшей на первых санках помчались с горки в самый конец ледяной дорожки, где было темно и пустынно.

Марина с Андреем уехали следом.

Вернулись ребята, и пришла очередь Ершова и Ксении Петровны. Она села вперед, подобрала шубку, он уселся за нею, взял крепко за локти. Катюша с Сашкой столкнули их. И ветер, и люди — все устремилось навстречу с диковинной быстротой. Там, где горка сходила на ледяную дорожку, санки подбросило, и Ксения Петровна, ахнув от страха, прильнула сильнее к Ершову. Прядь ее волос, выбившись из-под шапочки, защекотала ему лицо. Он прижался щекою к ее виску, закрыл глаза, задышал учащенно и горячо. Санки мчались с неослабевающей быстротой, и каждый из них, боясь открыться другому, хотел, чтобы этот стремительный бег превратился в вечность.

Но вот они оказались в конце ледяной дорожки. Он встал и подал ей руку. На какое-то мгновение она задержала ее в своей. Взгляд ее был встревожен, и можно было подумать со стороны, что это они герои чеховской «Шутки», что только что между ними произошло нечто подобное. Однако чеховский герой шепнул своей Наденьке о любви. Виктор Николаевич не смог бы так зло пошутить. Пока они неслись с горки, он пережил одно из лучших мгновений в жизни. А она всем своим существом хотела понять его…

Они шли назад держась за руки, волоча за тесемку санки. Он сказал о погоде, об оттепели, она ответила невпопад. Катались еще. И каждый раз он дышал горячей в висок, сердце его колотилось по-сумасшедшему… А из головы никак не выходил чеховский рассказ. Хуже того, Ершов подумал, что неправильно понял свою спутницу за столом, когда говорила она о счастье.

Собрались все у горки.

— Поздно уже, — сказала Ксения Петровна.

— Еще разок! — сверкнула глазами Катюша и, схватив санки, побежала на горку.

Сашка, завладев вторыми, не отставал от нее.

— Закурим, — предложил Ершову Дробов.

— Ну вот еще! — возмутилась Марина. — Свежего воздуха не хватает. — Судя по всему, у нее было неважное настроение. К ее разговору с Дробовым Ершов почти не прислушивался, был слишком занят Ксенией Петровной.

От шумного хоровода ряженых отделился гусар в валенках:

— Ба! Да здесь знакомые все лица! Привет и поздравления!

Черная узкая маска скрывала наполовину лицо гусара, однако каждый узнал в нем Игоря. Игорь раскрыл коробку конфет:

— Прошу!

В коробке крошечные сахарные бутылочки, наполненные ликером. Когда все взяли по конфете, Игорь воскликнул:

— Минуточку!

Он принял позу бывалого вояки, произнес потрепанный «восточный» тост за дружбу змеи с черепахой.

Но поскольку тост не произвел ожидаемого впечатления, Игорь выдал второй за вечную проблему любви между мужчиной и женщиной.

Несколько приотстав от Ершова и женщин, Дробов сказал Игорю:

— Все это, может, даже не глупо, не мне судить, но в твоем исполнении звучит пошловато.

— Видали мы этих дам! Строят из себя сахарных недотрог, а помани пальцем…

— Что?! Что?!

Дробов придвинулся к Игорю.

Игорь попятился:

— Юмора не понимаете! Сами-то анекдоты почище травите.

— Не ангелы. Травим. Но знаем, где и с кем!

— А-а!.. — Игорь махнул рукой, свернул к своим ряженым.

Марина заметно отстала от Ершова и Ксении Петровны. Дробов ускорил шаг, чтобы быстрее ее догнать. Той же тропинкой возвращались в поселок. Сашка сразу же запросился домой:

— Нет, дядя Витя, я не боюсь. Когда мама и папа дежурят на гэсе, я все время один ночую. Придут, скажут, ушел без спроса. А я обещал сидеть дома.

Как только переступили порог, Катюша зевнула и объявила, что хочет спать. Пришлось ее отпустить «на женскую половину». Долго не приходили Андрей и Марина. Уже выпили по чашке кофе, по коньяку, а их все не было. Громкость у телевизора убавили, чтобы не мешал спать Катюше. Наконец прозвучал звонок, но не входной, а телефонный.

— Ты откуда, Андрей?! — удивился Ершов.

— Из гостиницы!.. Новость слыхали?

— Какую?

— Мокееву сунули строгача. За плохую работу, за всякие там дела, предупредили о полном несоответствии!

— Бог с ним, с Мокеевым. Но тебе-то места у нас не хватило?

Оказалось, Марине рано утром ехать с американцами на Байнур, а ему утренним поездом в зверосовхоз. Из поселка до центра города десять километров. Подвернулось такси, завез Марину домой, сам в гостиницу. По крайней мере, на поезд не опоздает. За гостеприимство спасибо.

Ксения Петровна слышала разговор. Когда Ершов взглянул на нее, она была-чуть бледная и растерянная. Ей и в голову не приходили дурные мысли, а просто стало не по себе.

— Еще чашечку кофе?

— Спасибо. Не надо.

— Замерзли?! Вина?

Почти все актеры театра курили. Однажды и она попробовала затянуться табачным дымом. С тех пор к табаку питала отвращение. Но сейчас ей вновь захотелось притупить остроту воспаленного мозга, заглушить биение пульса в висках.

— Вы пейте. А мне, если позволите, я закурю.

Ершов сидел так, что мог наблюдать всю ее от пышного светлого облачка на виске до белых изящных туфелек на ногах. Свет зеленого абажура настольной лампы делал лицо Ксении Петровны непроницаемым. Она казалась серьезней, чем час назад, почти чужой, намного красивей. Он чувствовал себя увальнем в этом таинственном одиночестве с женщиной.

Отложив сигарету, она сказала:

— Нет, лучше выпью чашечку кофе.

Он налил. Желая ее успокоить, отвлечь от тягостных дум, сказал:

— Принесу раскладушку, поставим в комнате у Катюши. Вдвоем будет вам веселее.

Улыбка Ксении Петровны могла показаться даже обидной, язвительной.

— А если устроюсь я здесь — на диване? Зачем беспокоить ребенка?

Он ушел и вскоре явился с двумя простынями, подушкой и одеялом. Пожелал ей приятного сна.

Он долго не мог уснуть. Хотелось дьявольски курить, но сигареты остались на журнальном столике. Решив, что гостья давно спит, осторожно вышел и проскользнул в кухню, к буфету, чтобы взять новую пачку «Шипки». К его удивлению, в гостиной все еще горел свет. Сквозь стеклянную дверь, неплотно затянутую шторой, Ершов успел разглядеть Ксению Петровну. Она полулежала на локте, натянув одеяло по грудь. В глазах ее были слезы. Он рванулся к себе в комнату, бросился на кровать.

А Ксении Петровне случайно попал под руки Грин. Женщина отыскала то место, где затравленная молвой Ассоль наконец увидела в море долгожданные алые паруса. Тысячи последних страхов одолевали ее. Смертельно боясь всего: ошибки, недоразумения, дурной помехи, Ассоль вбежала по пояс в теплое колыхание волн, крича: я здесь, я здесь! Это я!

Каждый имеет право на свои алые паруса, право на счастье. Но у одних оно, как густой дикий мед, у других, как солнечный зайчик… И было до слез обидно, что внезапно пришла ей в голову безумная мысль, что она и Ершов с рождения созданы друг для друга. Но только она виновата во всем, только она. Виновата, что не смогла, как Ассоль, дождаться своего капитана, загубила обоих… Нет, не обоих, себя! Если бы было возможно начать жизнь заново, она бы ее прожила по-иному…

В ту ночь Ершов спал и не спал. Мысли его сплетались в видениях. То он катался с горки и не только держал крепко Ксению Петровну, а говорил ей, что очень и очень нуждается в ней. То нес ее на руках через рожь, через поле цветов. То вдруг они оказались в огромном сугробе. Он долго не мог выбраться из глубокого снега, а она, насмеявшись вдоволь, увидев, как он замерз, заплакала словно трехлетняя девочка, которой пообещали кусочек радуги за околицей и обманули. Радуга передвинулась за реку, а потом и совсем исчезла. Девочкой оказалась не девочка, похожая на Аленку с шоколадной обертки, а Катюша. Притом не сегодняшняя Катюша, а та, которая могла пришлепать в его комнату босиком, свернуться калачиком под одеялом, прижаться тепленьким задом, объявить, что хочет погреться, послушать сказку… А ведь день ото дня Катюша взрослеет. Появилось такое, о чем стесняется говорить и отцу. Чтобы ему самому начать разговор «о житейском», приходился быть осторожным и чутким. Легко оттолкнуть от себя человека, который по-женски еще не мудр, по-детски наивен… И Ксению Петровну Катюша стесняется. В ее присутствии становится с ним наигранно ласковой, очевидно, старается подчеркнуть лишний раз свои права на отца. То, что могло не волновать дочь вчера, сегодня в ее глазах обрело иные ценности…

Ершов окончательно убедился, что больше ему не уснуть. Лежать ночью с открытыми глазами он любил только в поле, когда мерцание звезд склоняет к раздумию, когда не приходит на ум, что ты лежишь в заколоченном ящике. Он снова закрыл глаза и прислушался. В доме полная тишина. Рядом с ним, через стенку, Ксения Петровна. Не будь этой стены, он мог протянуть к ней руку, коснуться. «Спит или не спит? Почему в глазах ее были слезы?»

Он протянул руку к приемнику, безошибочно нажал нужную клавишу, и сразу шкала приемника вспыхнула бледно-розовым светом, обозначились десятки названий больших и малых городов. Он до предела убавил громкость. В эфире сплошная музыка: вальсы и марши, эстрадные песни, миниатюры… Видимо, Ватикан или «голос свободы» выдает нечто рождественское — пение под орган.

Ершов медленно вращал ручку настройки. В Западной Германии появился новый бесноватый Адольф. Реваншисты не скрывают своих намерений. Стало больно, досадно…

Потом он наткнулся на «Голос Америки». Эти вели пропаганду хитрей. Вещали на русском Лондон, Кельн, Токио… В новогоднюю ночь старались погуще засорить эфир…

А здесь, в этом доме, их трое: Катюша, Ксения Петровна и он. У них без того много сложностей в жизни. Неужели придется еще когда-нибудь воевать? Снова шинели, окопы, снаряды и бомбы. Годы текут, а память о прошлой войне не стареет. К прежним тревогам добавились новые. То, что может случиться с самим, сложно представить и все же возможно. Но невозможно представить… Мысли метнулись к Катюше. Ершов с силой провел рукой по лицу, встал, оделся и вышел на улицу. Снег падал мягкими хлопьями, но был еще неглубок. Где-то в переулке за коттеджами, расходясь по домам, перекликалась молодежь. И тут внезапно Ершов заметил, что чьи-то почти исчезнувшие следы ведут от веранды в сад, туда, где беседка.

Ксения Петровна вздрогнула, когда он коснулся ее плеча.

— Вы? — спросила она.

Ей так сладко дремалось, было тепло и уютно.

— Что вы придумали? — спросил он с тревогой.

— Простите. Это, наверное, с вина.

Он не стал ни о чем расспрашивать, не стал укорять, говорить, что морозного воздуха сколько угодно и на веранде.

Стоило только ей встать, и она тут же почувствовала, как сильно продрогла, ее трясло.

— Идемте в дом, — торопил он, хотя она и без того повиновалась во всем.

Он провел ее сразу в гостиную, снял шубку, усадил на диван, стянул сапожки и стал растирать холодные, как ледышки, ноги.

Ей было больно, но она пыталась смеяться. И когда только почувствовала, что ноги ее горят, тихо сказала:

— Хватит, спасибо.

Он взял ее руки в свои, задышал на них, взглянул ей в глаза и понял, что не ошибся, когда думал, что кое-что значил для этой женщины.