Море в ладонях

33

Ершов обычно вставал в пять утра. Наскоро брился, выпивал чашку кофе. Часа полтора уходило на то, чтобы выправить и перепечатать накануне написанные страницы. На свежую голову утром лучше были видны недостатки и слабые стороны рукописи. Иногда приходилось переписывать главы заново, а то и сидеть над страницей день, два. Вдохновение приходило и уходило. Тогда и герои казались не теми, факты малозначащими, конфликт недостаточно острым, фабула неинтересной. В такие дни совсем не хотелось писать. И он клеймил тот час, когда взялся за этот тяжелый, нередко безрадостный труд. Он знал, что напишет роман и, может, не раз перепишет его. Первый он переписывал трижды… Потом надо идти в издательство. Там могут читать его «опус» и месяц и год. Что-то безоговорочно примут, против чего-то станут протестовать. Лежал его первый роман без движения месяц из-за одного только названия города — Сталинград. А потом снова над каждой страницей трудились бок о бок с редактором… Смешно, но находятся чудаки, которые утверждают, что писатели сидят на солидных окладах, гонорар получают чуть ли не в слитках золота… А когда сумму полученных денег за первую книгу разделил он помесячно на шесть лет, то получилось столько же, сколько у тети Паши — технички Союза… Благо имел работу, зарплату, пока писал…

В восемь часов Виктор Николаевич заглянул в комнату Катюши. Дочь досыпала сладко и безмятежно. К девяти часам он делал завтрак ей и себе. Пятнадцать минут уходило на то, чтоб пройти до хлебного магазина, купить свежий батон и теплого хлеба. Полчаса, чтоб пожарить котлеты или сделать глазунью и бутерброды. А там трудовой день у него и у дочери. Он снова за рукопись, она за уроки…

Ершов оделся и вышел на улицу. Недавний звонок друзей из Москвы вывел надолго его из душевного равновесия. Победу таки вырвал Крупенин. И было мучительно больно, что вырвал в нечестном бою. Завод будет сбрасывать промышленные стоки в Байнур. Если раньше Крупенин все же боялся ученых, общественности, то теперь он чихал на всех. Считает себя непогрешимым, называет слугой народа, ломовой лошадью, которая тащила и будет тащить на своих плечах непомерный груз во имя будущего… Орел или решка?

С тысячами людей приходилось встречаться Ершову на читательских конференциях и литературных вечерах. Люди крепко верят печатному слову. Все чаще спрашивают о том, почему ученые и писатели плохо отстаивают Байнур. «Вам-то и карты в руки», — говорят они. Пройдет время, могут сказать: «Замалчивали действительность. Лакировали. С начальством не желали ссориться!» Могут ввернуть и похлеще: «Правду боялись!»

С дрожью в голосе Дробов по телефону взволнованно объяснял:

— Статью новую подготовил. В пику Мокееву. Не берут. Говорят, хватит, мешаете строить… А до меня дошло — Ушаков редактора вызывал. Какое имеет он право?!

Имеет и должен иметь. Умеет ли только использовать это право?.. Взял бы когда-нибудь и пришел на ту же читательскую конференцию. Пришел и сел незаметно в заднем ряду, послушал, о чем говорят, что читают. Перед читателем не скривишь, он несет наболевшее, верит в тебя… А скривишь — уважать перестанет, выбросит книги в помойную яму. Смачно и горько выскажет все в глаза. Попробуй ему заяви, что он воевал в Волгограде. «Нет уж, увольте, — скажет, — нам с вами не по пути…»

В магазине было нелюдно. Человек десять жидкой цепочкой стояли к прилавку. Впереди два старика — персональные пенсионеры. Люди, отдавшие жизнь отечеству. Ершов их знал «шапошно». Московское радио он обычно включал в девять утра, когда завтракал с Катюшей. Поэтому нередко из разговора двух стариков невольно узнавал последние известия. На сей раз был удивлен. Кажется, старики изменили себе:

— А редиска разве была на базаре по восемь рублей пучок? Одним спекулянтам выгодно такое новшество. Как ни говори, Григорич, рубль есть рубль.

— Поднакрутил, — сказал тот, которого называли Григорич.

— Поднакрутил — и на пенсию…

«О ком это они?» — удивился Ершов. И вдруг ощутил, как по всему телу кожа стала гусиной. Его поразил не столько сам факт, сколько спокойный, без всякой боли к свершившемуся, разговор двух старых людей. Они говорили с полным равнодушием к человеку и явным пренебрежением к его столь шумным делам. Никто из очередных не возразил, не сожалел, не огорчился. Может, здесь собрались обыватели, любители «почесать языки»? Но Ершов знал — эти люди отдали жизнь труду и Родине. Значит, в людях этих давно утвердилось определенное отношение к тому, кто при жизни взобрался на пьедестал…

Ершов вернулся из магазина, включил приемник. Он слушал итоги пленума, опустив низко голову. Его не нужно было убеждать, что поступил пленум разумно. Горько было только, что не случилось это раньше. Нелегко было там — в ЦК, но справились. Не будет возврата к прошлому!

В тот день не писалось. Ершов взял материалы для альманаха и ему на глаза угодила статья Ушакова, посвященная Октябрьской годовщине. Он начал читать и неожиданно для себя рассмеялся.

— Не пойдет! — сказал вслух. — Не пойдет! Промахнулся, Виталий Сергеевич. Захваливаешь…

— Ты о чем? — спросила Катюша, заглянув в его кабинет, чтобы выбрать из свежей почты свою «Пионерку», журналы и прочую корреспонденцию.

Как до кнопки звонка, коснулся Ершов пальцем до кончика носа дочери. Непонятно чему опять рассмеялся:

— Не пой-дет-т! — пропел он.

Статью, разумеется, надо вернуть. Не сдавать же ее в таком виде в набор. Впрочем, есть дела, которые надо решить с Ушаковым, встретиться.

Он тут же позвонил и был удивлен, когда в трубке услышал не голос девушки из приемной, а самого Ушакова.

— Лучше не завтра. Завтра я уезжаю на химкомбинат. Приходи к концу дня, приму…

Ушаков поднялся, вышел из-за стола. Руку Ершову пожал, как старому другу, до боли в суставах.

— Садись, садись! — пригласил громко, настойчиво. — Бери сигареты. С фильтром. Не слабые и не крепкие. Табак отличный.

Ершов закурил, Ушаков опустился в кресло:

— Ну рассказывай, что тебя привело ко мне?

— Нужда приперла, Виталий Сергеевич. Третий год исполком горсовета обещает Союзу писателей выделить две квартиры. Старейшему нашему поэту до пенсии год остался. Двадцать сборников человек издал. Семья — трое. Ютятся в одной комнатушке. Уедет скоро от нас и уважаемый наш драматург. Лауреат все же. Такому и на Крещатике хоть завтра квартиру дадут. Пять человек за последние годы уехало.

— Это плохо, — согласился Ушаков. Впервые он не сказал, что квартирами не занимается. — Сколько надо для всех?

— Для всех много — девять.

Ушаков нажал на кнопку звонка. Вошла из приемной девушка.

— Соедините меня с председателем горисполкома!.. Сделаем так, — продолжал Ушаков. — Твой поэт с драматургом в этом году квартиры получат. На остальных представь список. Обяжем горисполком позаботиться о писателях. Это наши люди, помощники…

Он сидел, слегка откинувшись на спинку кресла, в том излюбленном положении отдыхающего, когда человек рад собеседнику, не спешит с ним расстаться. Белоснежная капроновая рубашка с голубым, в белую крапинку галстуком, хорошо отутюженный синей ткани новый костюм, матовый цвет лица молодили его на добрый десяток лет.

Вошла девушка:

— Возьмите трубку, Виталий Сергеевич.

— Алло! Ушаков! Здравствуй! Вот что, до Нового года выделить две квартиры писателям! За счет кого? За счет десяти процентов горисполкома. Да, машиностроительный скоро будет сдавать два четырехэтажных дома… Пожалуйста… Ершов к тебе зайдет.

За последнее время Ершов уже слышал немало лестного в адрес Ушакова, но никак не думал, что так быстро решится самый больной вопрос для писателей.

— Что еще? — спросил Ушаков.

Ершов напомнил о ветхом особняке писательской организации, где печи зимой постоянно дымят, а не греют, где летом в дожди протекают потолки.

— Надо Союзу хорошее место. Знаю! — Он слегка сдвинул брови, глубоко вздохнул. — Я уже думал освободить какой-нибудь особняк. Нет ничего подходящего. Вот скоро «Проектводоканал» выстроит себе новое помещение, тогда решим вопрос в вашу пользу. Получите дом, — старинный, большой, добротный. И сделаем там клуб творческой интеллигенции. Надо, чтоб собирались писатели, композиторы, художники и актеры не только для совещаний и собраний, а отдохнуть, выпить чашку кофе, бутылку пива, сыграть в шахматы, в бильярд. Такой дом давно нужен.

Ершов вспомнил, что несколько раз на совещаниях работников культуры ставился этот вопрос… Но разве не все равно, кто его ставил, когда? Важно, чтоб был он решен наконец.

— Надо и кукольному театру помочь, — добавил Виталий Сергеевич. — Мотается коллектив по детским садам, по школам… Что у тебя еще?

— Кажется, все.

— Все, говоришь? Не верю! — Ушаков с хитринкой смотрел на Ершова. — Тогда я спрошу.

— Спрашивайте.

— Как пленум? Что думают о нем писатели?

Что думают?! Писатели только рады. Разве не их дело вскрывать и клеймить отживающее, воспевать будущее?! Их счастье в борьбе за завтрашний день своего народа.

— Хороший пленум, Виталий Сергеевич! — сказал Ершов и не выдержал, уколол: — Поучительный…

Ушаков не понял, с горячностью подхватил, даже подался вперед, в голосе появились поучающие нотки:

— Правильно говоришь! Своевременный!

Ершов не скрыл улыбку. Он давно знал набор любимых выражений своего собеседника.

— Виталий Сергеевич!

— Что?

— Не люблю я это самое: решение — своевременно, работа проделана — определенная, успехи достигнуты — некоторые… Воистину ничего определенного в наборе этих слов. Прикрываем за ними мы часто наши недостатки.

Несколько долгих секунд Ушаков удивленно смотрел на Ершова и вдруг рассмеялся:

— Черт побери! А ты прав! Кочуют эти слова из доклада в доклад. До того к ним привыкли, что и в разговорную речь тащим. Поддал, ничего не скажу, поддал! Значит, поучительный пленум?!

— Поучительный!

— Понятно. Кто знал, что все так обернется. В последнее время совсем завалили бумагами. Не только исполнять — отвечать некогда… Никакой тебе инициативы…

— Как никакой? — возразил Ершов. — Жиркомбинат нам никто не навязывал. Отдали бы лучше его краснодарцам или молдаванам. Они хоть сою имеют. А вот кедровый орех сотнями тонн в тайге пропадает. И сбор не можем организовать, и маслобойни построить.

— Ты же знаешь: до нас с тобой промахнулись. На китайскую сою рассчитывали. Теперь монтируем новое оборудование.

— А не получится у нас чехарда с Еловским заводом?

Ушаков не спешил с ответом, он думал. Статья, организованная Платоновым и подписанная видными учеными страны, не оставляла в покое его самого. А что если ученые правы? Со всею жестокостью встал этот вопрос перед ним. Обвиняли Крупенина, Госкомитет, но Ушаков впервые почувствовал, что немалый груз за содеянное лежит и на нем… Он несколько успокоился, когда получил обстоятельное решение сверху. Завод будет достроен. Пришла копия письма в адрес Мокеева и Головлева. В письме осуждались «порочные выводы ученых, необъективность их выступления».

И все же он, Ушаков, вчера вечером позвонил в промышленный отдел Пономареву. Пономарев с болью ему пояснил, что в противоречия уже вступил не столько моральный, сколько экономический фактор. Почти три четверти капиталовложений освоены. Невольно напрашивается вопрос: добавить ли десять, пятнадцать миллионов и сделать очистные сооружения действительно уникальными или же зачеркнуть предприятие стоимостью в несколько сот миллионов рублей. С Крупенина можно спросить со всей строгостью, но а как поступить с Еловском — тут надо думать…

— Если это потребуется, пойдем на дополнительные расходы, но очистные сооружения доведем до совершенства, — сказал Ушаков. — Завод надо достраивать. Не согласен?

Ершов взглянул колюче, непримиримо. Мог бы не объяснять.

— Неубедительно, Виталий Сергеевич!

Ушаков пожал плечами:

— Ну, батенька мой! У себя на Севере ты и в министрах ходил когда-то. Должен бы понимать всю сложность создавшейся обстановки. Не тебя убеждать.

— Ходил, да ушел. Уступил место тому, кто больше для этого подходит. А Крупенин место свое не уступит! — Ершов протянул Ушакову его статью. — Может, посмотреть? Не в жилу это сейчас. Много хвалебного, выспреннего. Напечатаю, сами потом отругаете.

Ушаков покраснел в три ярких пятна: два на щеках, одно на лбу.

Ершов удивился собственной желчи и резкости. Похоже, что, выбрав момент, жалил и мстил. Но за что?

Также подумал и Ушаков. Пока в его руках сила, с ним улыбаются, советуются, просят его. А случись такое, что с каждым может случиться, по-другому заговорят. Неужели Ершов лицемер?..

И тут Ушаков подумал о Ксении Петровне. Мысли о ней редко его оставляли в покое. Женщины этой ему по-прежнему не хватало. Самое трудное, что почти потерял надежду на близость с нею… И к этому, если не прямо, так косвенно причастен Ершов. Ему она отдает предпочтение. Сама говорила когда-то: прошел стороной, не утешил и не обидел… И на этом спасибо… А теперь он, Ершов, как обвинитель сидит в кабинете, смеется, язвит…

— Статью я пересмотрю, — сказал Виталий Сергеевич. — Скорее всего материал устарел. В корзину его.

— Нет, почему? — возразил Ершов. — Я говорил о вступительной части… Секретари крайкомов не часто статьями нас балуют.

— Зато вы не упустите случай лягнуть лишний раз секретаря, — сказал Ушаков, но без злобы, скорее с укором.

— Бывает, — согласился Ершов. — На то и существует критика снизу доверху. — В его глазах затеплились смешинки.

В кабинет вошла секретарь:

— Виталий Сергеевич, вас по вэче вызывает Москва.

И только теперь почувствовал вдруг Ершов, как смертельно он утомил Ушакова, не менее устал и сам.

— Прощайте, Виталий Сергеевич. Хотя нет, не прощайте! Когда за статьей зайти?

— В Союз писателей перешлю… Всего доброго… — поспешил Ушаков. Он не мог объяснить почему, но почувствовал, что звонок из Москвы на сей раз не сулит ничего хорошего.

Настроение Ершова тоже осталось скверным. Уже в коридоре встретился Лылов.

— День добрый! День добрый! — раскланялся бывший зампред. — У самого был? Как он? В духе сегодня?!

— В духе! В духе! — ответил Ершов. — Торопитесь, пока один!

Видимо, бодрячку Лылову на пенсии было невесело. Решил поплакаться, пронюхать: нет ли какой в нем надобности.