Шелковая императрица

ГЛАВА 17 В ГОРАХ СТРАНЫ СНЕГОВ

— Прежде я не слыхал даже названия страны, из которой пришел твой учитель! — признался Пять Защит молодому персу-переводчику.

Он сидел в позе лотоса; огромная, взъерошенная Лапика лежала рядом, прижимаясь спиной к корзине с младенцами и глядя на пламя; неподалеку от них устроился молодой страж, а чуть в стороне спал ма-ни-па, подтянув ноги и сжав кулаки, как малое дитя.

Главарь шайки приказал разделять пленников на стоянках и приставил к ним переводчика, чтобы не допустить тайного сговора. Связанные вместе веревкой, они уже с десяток дней шли по горам, дыша в затылок друг другу, но на ходу поговорить было невозможно.

Пять Защит постепенно проникся доверием к толмачу, которого звали Улик. Тот был ровесником монаха, с простым и открытым лицом. Среди не знавших китайского персов Улик оказался для него единственным собеседником. Он рассказывал:

— Мы пришли из Парса, потому что потеряли все. На страну напали люди Мухаммедовой веры. Мы защищались — поверь, мы хорошие воины! Но их было без счета. Они разграбили и пожгли города. Царская семья потеряла власть, и ей пришлось бежать. Наш вождь Маджиб, может статься, имеет сейчас невзрачный вид, но это из-за дорожных тягот и оттого, что все богатства пропали. На деле же он принадлежит царскому роду Сасанидов! Его дядя Йездигерд был нашим царем, но вынужденно оставил столицу, чтобы скрыться в пустыне с отрядом верных воинов. Маджиб — его лучший, самый преданный военачальник! Не зря же именно ему доверено столь важное поручение!

Один из персов заворочался, будто просыпаясь. Толмач спохватился и смолк.

— Что за Мухаммедова вера? — шепотом поинтересовался Пять Защит, поглаживая собаку. В надежде вновь разговорить Улика монах решил перевести беседу в безобидное русло.

— Они следуют указаниям своего пророка, некоего Мухаммеда. Этот Мухаммед призвал их обратить все народы в свою веру — ведь они уверяют, что истинный бог один, а другие все ложные! Однако не людям решать, какой из богов истинный, а посему в этом пророке мы не видим ничего святого.

— Кому же поклоняются у вас? — Пять Зашит сгорал от любопытства.

— Ну в Ширазе есть разные… У несториан и яковитов[29] единый бог, но они никого не принуждают ему молиться. И пророки у них разные: у одних некто Иисус, а у других — святой Марун, их поэтому называют маронитами… Еще есть ученики пророка Мани, а есть и такие, кто верует в бога Зурвана и поклоняется огню, но не как мы, — они целыми днями жгут жертвенное мясо. Большинство поклоняются нашему богу света Ахурамазде, однако не все делают это правильно. Ведь мы — последователи Зардушта,[30] великого пророка. Он научил нас должному почитанию Ахурамазды и заповедал вести непрестанную борьбу против властителя тьмы Ангро-Майнью. Это дает большую силу! К слову, наш вождь Маджиб владеет магией. По-нашему он называется могмарт. Могущественный человек!

Пять Защит никогда прежде не слышал ничего подобного.

— А какова сила его магии?

— О, она велика! Только могмарт имеет право приносить жертву огню Вархану, высшему существу,[31] на алтаре, стоящем на львиных лапах, — он знает, как правильно-убить священным клинком быка, козла, осла или свинью, и это дает ему силу огня; еще могмарт управляет земными водами: он способен остановить бурный поток или отыскать воду в пустыне!

— И Маджиб все это умеет?

— Да, он достиг высшей ступени среди могмартов, стал могпатом — учителем магов. Вот почему вождь Маджиб не лжет, говоря, что в его заплечной суме хранятся могущественные тайны.

— Ну, среди буддистов бывают только обычные монахи и даже самые святые люди не обладают выдающимися силами, — вздохнул Пять Защит. — Мы умеем просто молиться в надежде быть услышанными.

Будучи послушником в Лояне, он с детства привык проявлять осторожность в отношении магических обрядов, не доверять колдунам и скептически относиться к поискам эликсира бессмертия, чем вечно занимались даосы — главные конкуренты буддистов в области духовной практики на просторах Китая.

— Каждое наше божество связано с определенным месяцем… — продолжал свой рассказ Улик. — Светлый Ахурамазда управляет ими всеми. Но у него есть вечный противник, Ангро-Майнью. Мартйа и Мартйанаг, первоначальная чета людей, созданная Ахурамаздой Милостивым, родили близнецов. Они никогда раньше не видели детей и не знали, что это такое. Поэтому Ангро-Майнью сумел убедить родителей сожрать собственных чад, уверив первых людей, что перед ними изысканное лакомство. Мартйа съел мальчика, а Мартйанаг — девочку, но тут вмешался Бог Высшего Света, который сделал плоть детей отвратительной на вкус, чтобы отучить людей от вредной привычки.

— Но это же ужасно, Улик! Почему же ваш верховный бог не уничтожил злого противника? — воскликнул потрясенный Пять Защит.

— Это проявление извечной борьбы Добра и Зла, которая правит нашим миром. Без Зла никак нельзя!

— Кажется, младенцы беспокоятся. Твои мрачные истории испугали их. — Молодой махаянист воспользовался поводом получить передышку и поразмыслить об услышанном.

Малыши в корзине действительно зашевелились и загулили. Пять Защит жестом попросил Улика передвинуться поближе, так как веревка, на которой тот держал его, как на собачьем поводке, была слишком короткой и мешала ему позаботиться о детях. Когда толмач пересел, он взял корзину на колени и тихонько покачал, напевая колыбельную.

Младенцы вскоре заснули, и Пять Защит решился возобновить беседу:

— Если я правильно понял, твоя вера признает двух главных богов: бога Добра и бога Зла…

— Да, Ангро-Майнью призван разрушать то доброе, что создает Ахурамазда. Именно поэтому все мы смертны, — вздохнул Улик. — Это печально, но справедливо, ведь в человеке лучшее связано с худшим. Только невежество приводит его к свершению злых деяний…

Пять Защит привык к взгляду на мир, согласно которому образование являлось даром Будды, поэтому согласился насчет невежества. Но плохо понял то, что сказал ему Улик о борьбе между Добром и Злом, которую бесконечно ведут два бога. Сколько ни напрягал молодой монах воображение, такая картина мира оказалась ему недоступна. Решив узнать о чем-то более полезном, он спросил:

— Но что вы делаете так далеко от своего Парса, на Крыше Мира, в то время как дядя вашего вождя пытается вернуть себе власть в Ширазе?

— Маджиб взял с нас клятву не говорить об этом.

— Но ты уже проговорился! Вам доверено какое-то секретное поручение, — невинно заметил Пять Защит.

Помолчав в замешательстве, Улик наконец решился:

— Что ж… в конце концов, почему бы не рассказать? Теперь уже, мне кажется, вреда не будет. Вот в чем дело: мы выполняем задание того, кто стал бы новым царем, если бы не злосчастное поражение в войне. Он сын старого Йездигерда, который так и умер в изгнании три года назад. После захвата столицы царский двор скрывается в крошечном оазисе в долине реки Аму, и я смело могу говорить об этом, потому что отыскать этот оазис, не зная точного места, решительно невозможно. Ведь вокруг такая ужасная пустыня, что солнце может убить путника за несколько часов!

— И что делают там придворные?

— Ждут лучших времен, что же еще. Край этот бедный и сухой, там нас никто не беспокоит. Но принц-наследник Фируз, наш нынешний повелитель, не хочет мириться с подобной жизнью. И он смог бы вернуться на трон, если бы только сумел набрать новую армию! Фируз объявил, что не повторит ошибок отца, что знает теперь, как воевать с этими арабами, и я верю ему. Однако где же взять армию, если все богатства утрачены? Нужно как-то раздобыть деньги, много денег. Вот почему мы ищем шелк! В изгнании у царя Йездигерда оказалось три ткацких станка для изготовления ковров, и если ты думаешь, что этого мало, то ошибаешься — каждый сотканный ковер можно продать за огромную цену. Еще перед разорением Шираза шелковые ковры стоили невероятных денег; теперь же цены взлетели еще выше. Лучший мастер Парса живет сейчас в оазисе, при дворе принца Фируза, и все с нетерпением ждут, когда появится материал для работы.

— Мне хорошо известна ткань из шелка, но я никогда не слышал о коврах. Наверное, их очень трудно ткать?

— Не зря этого мастера-ковродела зовут «человеком с огненными пальцами». Маджиб уверен, что за каждый изготовленный им ковер можно будет выручить большой кувшин золотых монет. Найти бы только шелк!

— Но я никогда не слыхал, чтобы шелк добывали в стране Бод. Шерсть яков разве что! — Пять Защит даже улыбнулся: сама мысль о походе в Тибет за шелком казалась ему донельзя забавной.

— Яки? Я видел пару в горах. Сомневаюсь, чтобы их шерсть была такой уж ценной, — рассеянно ответил Улик. Переводчик погрустнел, словно вспомнив о какой-то неприятности, потом нехотя признал: — На самом деле, здесь мы оказались случайно. По ошибке поднялись на Крышу мира, потому что сбились с пути.

— Великий вождь Маджиб не знает дорогу? — приподнял брови Пять Защит.

— После Кашгара мы, должно быть, слишком сильно приняли на восток. И заблудились…

— Но зайти так далеко? Ошибка должна была казаться очевидной!

— Маджиб отказывается спрашивать дорогу у караванщиков — боится раскрыть им цель нашего похода. Сначала мы считали, что идем по склону хребта Кунлунь, а потом потерялись… С тех пор блуждаем беспорядочно, поскольку каждый встреченный путник кажется нашему вождю слишком подозрительным, чтобы выведать у него нужную дорогу.

— Но он ведь понимает, что спросить придется?

— Наш учитель обладает нелегким характером. Он очень вспыльчив. Если кто-то из нас осмелится усомниться в верности пути, тут же может нарваться на большие неприятности. К счастью, теперь Маджиб сам решил, что дальше идти наобум невозможно. Однако запросто довериться первому встречному он тоже не согласен.

— И поэтому вы решили захватить нас в плен? — вздохнул Пять Защит. — Чтобы достать шелк, нужно идти в Китай. В Лояне — это город, где находится мой монастырь, — не меньше восьми императорских шелковых дворов. Только там получают шелковую нить, но все дворы бдительно охраняются воинами. Никто не имеет права покупать нить и ткать из нее без специального разрешения Министерства шелка. А разрешение, как я слышал, стоит недешево. Как Маджиб намерен получить его?

— Понятия не имею. Да, нам нужно в Китай, Маджиб не раз твердил об этом. Но мы не знаем ни точного маршрута, ни способа раздобыть шелк. Те, кто обещал нам помочь, наотрез отказались указать точное место, когда мы покидали оазис. Они хранят его в тайне.

— Зачем же твой вождь Маджиб нас удерживает? Мы тоже не ведаем, куда ему надо попасть, так как же мы укажем дорогу?

— Вы были легкой добычей… Да и первыми людьми, кого мы встретили за много дней. После того как мул с припасами сорвался в пропасть, мы голодали…

— Но у нас еды едва хватит для нас самих и денег почти нет.

— Маджиб думал иначе. Он и теперь думает, что за вас дадут какой-нибудь выкуп.

— Что можно взять с нищих монахов? Кому мы нужны, чтобы платить за нас выкуп? — решился сказать Пять Защит, размышляя, правильно ли он поступает. Ведь пока за них хотят получить выкуп, то не убьют. — Вы могли бы забрать то, что вам нужно, — мой кинжал и даже коня… А мы с ма-ни-па и детьми пошли бы своим путем. Нам некому разболтать вашу тайну, ты же видишь: места здесь безлюдные. Мы покажем вам дорогу на Шелковый путь — и вы доберетесь, куда захотите, мы никак не сможем вам помешать. Тем более без коня мы пойдем совсем медленно.

Снова повисла продолжительная пауза, словно переводчик обдумывал предложение. Он поворошил угли костра, чтобы оживить огонь, и ма-ни-па, привязанный к стволу поваленного дерева длинной веревкой, проснулся.

— Вы что, еще не спите? — удивился он.

— Так, болтаем о том да о сем. — Перс не обрадовался новому собеседнику.

— Ну так что, ему нужен жеребец? — понизив голос, спросил Пять Защит, которого насторожило молчание Улика.

— Не в этом дело… — замялся толмач.

— А в чем же? Не знаю, что еще может взять у нас Маджиб!

— Его вот они интересуют. — Улик кивнул на корзину с младенцами.

— Дети? На что ему эти дети?! — изумился Пять Защит.

Молодой перс явно колебался, без нужды вороша угли.

— Скажи! Так зачем они ему? — настойчиво повторил молодой монах.

Переводчик сделал ему знак придвинуться ближе. Пять Защит почувствовал жар его дыхания:

— Некоторые жрецы считают, что союз между братом и сестрой, по примеру брака Мартйа и Мартйанаг, от которых произошли все народы, однажды произведет на свет полубогов… И для этого нужны именно близнецы! У нас в Парсе часто устраивают браки близнецов. А эти дети отмечены свыше! Маджиб считает, это та самая пара.

У Пяти Защит вытянулось лицо. Для него это звучало совсем дико: он привык, что браки между братом и сестрой запретны. Ни один свод буддийских правил, знакомый юноше, не допускал такого. Мысль о том, что двое невинных крошек вынуждены будут жить в неволе и под принуждением вступить в варварский, противоестественный союз, привела его в ужас. В отличие от ма-ни-па, он воспринимал младенцев, которых его спутник называл Небесными Близнецами, как обычных детей, несмотря на странности в облике девочки.

Ма-ни-па, который не мог расслышать разговора, заметил растерянность на лице Пяти Защит, и спросил, что случилось.

— В Тибете эти дети считаются полубогами. Если Маджиб осмелится хоть пальцем их коснуться, ему грозит ужасающая месть их матери, всемогущей Демоницы Скал! — возмутился он, узнав, о чем речь.

Не будь он привязан к поваленному дереву, наверняка набросился бы с кулаками на молодого перса.

— Успокойся, ма-ни-па! Я только перевожу чужие речи, ничего не решаю. Если хочешь кого-то предостеречь, обратись к Маджибу, когда он проснется. Вообще-то, человек он разумный… иногда… то есть обычно… Может, и прислушается. Маджиб кажется суровым, но он не всегда такой! Правда, если вобьет себе что-то в голову, не переубедишь. Но никогда не говори ему это в лицо! — совсем смешался Улик, описывая нрав своего господина.

Пять Защит пытался знаками показать ма-ни-па, чтобы тот придержал язык: лучше не тревожить толмача зря, ведь он один из всего отряда отнесся к ним по-доброму.

Затем он уже не в первый раз задумался, почему Маджиб показывает полное отсутствие интереса к длинному футляру с «Сутрой последовательности чистой пустоты»; тот даже не приказал Улику расспросить пленников, что за рукопись везут они с собой. Возможно, дело в детях? Перс упрям и, похоже, имеет свойство сосредотачиваться на одной цели. Теперь его голова занята новой идеей насчет малышей, на прочее в ней места не осталось.

— Спасибо за совет, Улик, — снова вздохнул Пять Защит и пожелал толмачу приятных сновидений.

Когда тот, судя по дыханию, заснул, ма-ни-па медленно, потихоньку подполз к товарищу. Тот тоже передвинулся, пользуясь тем, что ранее их надсмотрщик неосмотрительно согласился удлинить веревку и забыл про это. В конце концов они улеглись, почти соприкасаясь головами, и смогли перешептываться.

— Не верю я в эти россказни о браке между братом и сестрой. Улик держит нас за дураков! — проворчал странствующий монах.

— Не знаю… мне кажется, он верит в то, что говорит. Я сам заметил, что этот Маджиб слишком уж часто поглядывает на детей. Думаю, надо бежать.

— Согласен. Но как?

— У тебя богатый опыт, и ты лучше знаешь горы.

— Будь у меня с собой хотя бы часть мандалы бодхисатвы Манчжушри, разгоняющей мрак, я сосредоточился бы на образе божества, и оно подсказало бы мне решение…

Тут Пять Защит его прервал и поспешно отодвинулся. Распознав в далеком еще хрусте звук приближающихся шагов, он замер и притворился спящим.

На него пахнуло чьим-то несвежим дыханием. Прождав, пока пришелец отодвинется, юноша осторожно приоткрыл глаз: над ним нависал темный силуэт. Когда человек повернулся, в свете затухающих углей юноша узнал профиль Маджиба. Подозрительный перс лично пришел проверить пленников, а заодно заглянул в корзину с малышами. Да, этого человека трудно будет обмануть…

Тем временем погода портилась. Появились обычные для страны Бод тяжелые тучи, низко нависающие над горами. Снег шел сплошной стеной, за ним трудно было разглядеть дорогу впереди, что делало ее намного опаснее. Целую неделю люди и животные упрямо бодали склоненными головами снежную пелену, с трудом переставляя ноги. На восьмой день поднявшийся ледяной ветер прогнал снежные тучи. Открылись великолепные виды сияющих горных пиков и хребтов, составлявших Крышу мира. Даже вконец замерзший, Пять Защит нашел в себе силы полюбоваться этим величественным зрелищем.

К общей радости одинаково обессиленных пленников и пленителей, за очередным поворотом показался постоялый двор. Все оживились, тут и там звучали сиплый простуженный смех и возбужденные голоса.

— Вождь Маджиб велел передать, что сегодня мы заночуем под крышей — вам повезло! Но вам не следует испытывать напрасных надежд, — сообщил возникший рядом с пленниками Улик. — Мне нравится этот постоялый двор! — добавил он весело.

— Наконец-то я смогу побрить голову и умыться теплой водой! — пританцовывая на месте, воскликнул ма-ни-па.

— Это точно. С радостью последую твоему примеру! Все тело чешется, и побрить голову давно пора. Слишком холодно, чтобы умываться снегом! — поддакнул Пять Защит.

Перед постоялым двором Маджиб приказал своим людям снять путы с пленников.

— Ишь ты, не хочет казаться разбойником, — шепнул ма-ни-па товарищу по несчастью, в то время как подошедший Улик освобождал их от веревок.

Неожиданно переводчик тихо произнес с прежним равнодушием на лице:

— Мне тоже не по нраву браки между братьями и сестрами… Если получится, я помогу вам бежать.

Молодой монах так изумился, что с трудом сохранил невозмутимость. Боясь подозрений, он даже отвернулся от толмача, едва ощутил себя свободным. Украдкой оглядевшись вокруг и решив, что их никто не слышит, он шепнул: «Спасибо!» — и поспешил к коню Прямо Вперед, которого Маджиб привязал к стволу дерева поодаль от дороги. Черный жеребец, скучавший по хозяину, издал долгое ржание и радостно мотнул головой, когда тот после долгой разлуки потрепал коня по шее. Скоро сюда же прибрел и ма-ни-па.

— Улик на нашей стороне. Может, удастся сбежать прямо с постоялого двора, — шепнул Пять Защит странствующему монаху, не поворачивая головы и незаметно делая ему знак молчать.

Вскоре подошел переводчик, унылый с виду.

— Боюсь, наш вождь Маджиб думает, что вы рискнете бежать отсюда, пока не связаны. Велел передать, что при попытке побега он вас прирежет. А он не бросает слов на ветер!

— Ступай, Улик, постарайся убедить его: мы напуганы и даже не думаем о побеге, — попросил Пять Защит.

В воротах постоялого двора путников поджидал хозяин, который не преминул усомниться в их платежеспособности.

— Это вам не буддийский монастырь, где подают милостыню странникам! У меня приличное заведение! Я не хожу вокруг да около, сразу об этом говорю, так-то! — Хозяин постоялого двора был насмешлив и бесстрашен; вне сомнения, рядом стояли вооруженные слуги.

Улик перевел сказанное Маджибу. Главарь сухо и коротко буркнул что-то в ответ.

— Вождь Маджиб требует справедливой цены, — с этими словами Улик почему-то обратился не к владельцу постоялого двора, а к Пяти Защитам.

Молодой монах выступил вперед, навстречу хозяину. Тот сморщил нос от дурного запаха, исходившего от немытого гостя.

— Знаешь ли ты, что рискуешь своей кармой, проявляя такое недоверие к почтенным путникам? Что ж, мы плохо выглядим: это понятно, ведь мы долго шли по горам. Но почему ты так непочтительно говоришь о буддийских монастырях? Настанет время, и тебе придется нести дары, чтобы монахи за тебя молились, но лучше бы ты вспомнил о карме сейчас! Неужели тебе вовсе не ведомы законы гостеприимства? — повысил голос Пять Защит, призвав на помощь все свои ораторские навыки.

Хозяин постоялого двора заметно занервничал. Тогда монах надавил еще немного:

— Каждый буддист знает, что такое гостеприимство. И не отзовется дурно о милосердии тех, кто помогает ему заслужить милость Будды. Или ты не нуждаешься в божественной милости?

— Я дважды посещал монастырь Просветления в Хотане, — пробормотал смущенный хозяин.

— То-то же. Паломники, которые много дней мерзли и страдали от непогоды, достойны более радушного приема.

— Кто ты такой, чтобы учить меня манерам? — Хозяин, как видно, опять вспомнил о деньгах, но голос его звучал неуверенно.

— Я Пять Защит Трипитаки, помощник настоятеля величайшего монастыря Большой Колесницы! Будь уверен, я знаю, о чем говорю!

Он посмотрел хозяину прямо в глаза как можно тверже. Тот отступил и сник:

— Забудь мои слова. Я не думал… Я возьму столько, сколько вы готовы заплатить… Добро пожаловать!

Пять Защит вывернул карман, достав оттуда два последних таэля.

— Вот все, что у меня есть. Что до остального, пусть нужную сумму внесет твое милосердие!

— Да будет так… — уныло кивнул хозяин.

— Ну вот! Скажи вождю Маджибу, этот человек предоставит нам жилье по весьма выгодной цене! — сказал довольный Пять Защит толмачу.

— Держи на привязи своего огромного пса, а то напугает слона. — Хозяин постоялого двора испуганно глядел на Лапику, которая, в свою очередь, недружелюбно уставилась на него, слегка оскалив зубы.

— Она слушается меня беспрекословно и будет спать у моих ног, — ответил монах, подумав, что это довольно странно: вспоминать о слонах в продуваемых ледяными ветрами горах страны Бод!

— На сколько дней он даст нам кров? — перевел Улик вопрос Маджиба.

Пять Защит передал вопрос владельцу постоялого двора. Тот слегка скривился и невнятно забормотал по-тибетски, как видно не решаясь ни отказать, ни согласиться на длительный срок. Молодой монах обернулся к Улику, который не знал тибетского, и соврал:

— Он готов приютить нас на три ночи и два дня.

Этого хватит, чтобы устроить побег. Если не получится, отдых тоже не помешает.

— Вождь Маджиб говорит, ты способный малый! Он доволен тобой, — передал толмач.

Пять Защит подумал, что их теперь не прирежут, даже если поймают при попытке сбежать.

— У нас есть два дня и три ночи, чтобы действовать, — прошептал он странствующему монаху, поднимая корзину с младенцами: на этот раз Маджиб доверил ее попечению Пяти Защит. Вдвоем с ма-ни-па они поднялись по крутой лестнице в одну из больших спален на втором этаже, которую отвели новоприбывшим.

Друзья устроили корзину в углу, приложили детей к соскам Лапики и сняли наконец грязную верхнюю одежду.

— Я так устал, что даже не чувствую голода, — признался ма-ни-па, опускаясь на простую, ничем не прикрытую койку, занимавшую другой угол комнаты.

— Я тоже! Спать хочется до смерти, — откликнулся молодой монах, растянувшись прямо на соломенном полу. И тут же провалился в сон, не опуская, впрочем, руки с края корзины.

Во сне он увидел прекрасное лицо Будды, каким его изображают на миниатюрах, но это видение было мимолетным. Юноша проснулся от легкого прикосновения; спросонья Пяти Защитам показалось, что в него тычется какой-то зверь, но, поморгав, он увидел перед собою Улика.

— Вождь Маджиб велел передать, что твой конь Прямо Вперед не желает заходить на конюшню! Маджиб требует, чтобы ты спустился.

Борясь с сонливостью, Пять Защит торопливо оделся и вслед за Уликом вышел во двор. Перед конюшней, упершись всеми четырьмя, стоял черный жеребец. Он время от времени начинал рыть снег передним копытом и тревожно ржал. Двери конюшни были широко распахнуты. Вокруг взбунтовавшегося коня на почтительном расстоянии собрались персы, наблюдая, как конюх опасливо и тщетно тянет его за повод.

Пять Защит заметил во дворе еще двух человек, необычайно смуглых. Очевидно, это были индийцы, поскольку они негромко переговаривались на санскрите. Один, в длинном оранжевом одеянии монаха Малой Колесницы, спасался от холода под толстым грубошерстным пледом.

— Лошадь боится слона! Так он никогда не зайдет на конюшню! И Синг-Синг тоже нервничает, он может снова пораниться! — крикнул Маджибу второй индиец, на котором не было оранжевого монашеского облачения. Пять Защит приметил за поясом у этого человека характерный крюк, какими пользуются погонщики слонов. Монах-хинаянист согласно кивнул и добавил несколько слов на фарси.

— Этот человек сказал господину Маджибу, что его слон может быть опасен, если начнет нервничать, — пояснил Улик.

— Откуда ты знаешь их язык? — спросил Пять Защит на санскрите.

Удивленный монах обернулся к нему:

— Я помню его с детства, с той поры, когда моей родиной еще правили персидские цари! — И с некоторой гордостью добавил: — Я выучил много языков помимо китайского. Могу прочесть и написать целую тысячу китайских иероглифов.

— Как тебя зовут?

— Кинжал Закона, а тебя?

— Мое имя Пять Защит. Я следую Большой Колеснице, но глубоко уважаю Малую!

Разговор между буддистами прервал внезапный шум внутри конюшни. Пять Защит попытался разглядеть, что там происходит, и в полутьме вдруг увидел задранный кверху и гневно раскачивающийся хобот слона.

— Синг-Синг распереживался, он болен и сердится от малейшего пустяка! Если он впадет в настоящую ярость, то разнесет всю конюшню! Скорее успокойте коня! — заволновался Кинжал Закона и повторил свои слова на фарси.

Пять Защит подошел к коню, который прядал ушами, выкатывал глаза и раздувал ноздри. Монах положил ему руку на лоб.

— Позвольте мне! — произнес он и забрал поводья.

Пять Защит погладил шею коня и успокаивающе зашептал ему на ухо:

— Прямо Вперед, красавец мой, все хорошо! Я тут, рядом с тобой!

Жеребец моментально перестал выказывать признаки тревоги и стал кротким, словно ягненок, радостно прижался мордой к плечу хозяина.

— Этот монах, кроме прочего, еще и с животными умеет разговаривать! — воскликнул ма-ни-па, обернувшись к Улику, который тут же перевел его слова.

Персы явно были поражены легкостью, с которой Пять Защит усмирил норовистого коня. Под пристальным взглядом Маджиба молодой махаянист покрепче намотал на руку поводья Прямо Вперед, который послушно последовал за ним, и медленно вошел в конюшню. Там он направился прямиком к стойлу Синг-Синга, выходившего из себя от ярости. При виде слона конь снова принялся раздувать ноздри, поднимая верхнюю губу.

Погонщик поспешил к своему подопечному, вытаскивая из-за пояса крюк. Он готов был в любой момент броситься между животными. И тут Пять Защит медленно, глубоким голосом заговорил по-китайски. Он читал вслух «Сутру Умиротворения» — текст, который Безупречная Пустота всегда произносил возле постели тяжело больных, изгоняя лихорадку: «Умиротвори сердце и душу свои, и придешь в мир и согласие с самим собой…» Затем очень осторожно, полуприкрыв глаза, не прекращая речитатива, он плавно сделал шаг в сторону Синг-Синга, взял его хобот и коснулся его кончиком гривы коня. Оба животных дрожали, тяжело дыша, но не протестовали. Несколько мгновений спустя вспыльчивый Синг-Синг позволил незнакомому человеку погладить его, при этом слон поводил от удовольствия ушами, словно огромными опахалами.

На конюшне воцарилась тишина.

— Монах, который разговаривает с лошадьми, может успокоить даже слона! — послышался затем чей-то шепот.

— Удивительно! Может, ты и вылечить его сумеешь? — подойдя, Кинжал Закона показал на ноги несчастного толстокожего.

— Посмотрю, что можно сделать, но я ведь не лекарь, — ответил Пять Защит и нагнулся, стараясь рассмотреть болячки.

По краям слоновьих стоп тянулись глубокие незаживающие трещины, которые, несомненно, были еще глубже на подошвах.

— Бедный слон! Это все холод, грубый наст и острые кромки льда и камней, — вздохнул погонщик.

— Да, так и есть! Трещины, думаю, затянутся, если только слон не будет больше бродить по горам в мороз. Это грозит воспалением и лихорадкой, как у человека.

— Ты смог бы что-нибудь сделать, Пять Защит? Ты так замечательно управляешься с животными, больше мне не на кого надеяться. Мы уже три недели торчим на этом постоялом дворе, скоро слона будет нечем кормить, и потом… нам нужно двигаться дальше, у нас неотложное дело большой важности!

— У меня есть мазь для заживления ран… Человеку она хорошо помогает, может быть, сгодится и слону. Но у меня лишь маленький сосуд, который дал мне в дорогу настоятель… Попробуем — может, хватит, но потребуется что-то для перевязки, какие-нибудь длинные полосы ткани.

Пять Защит сходил в спальню, к своим вещам, и принес на конюшню небольшой глиняный кувшинчик, плотно заткнутый хорошо пригнанной деревянной пробкой. Когда он открыл его, запахло камфорой и корицей.

— Должно пройти две ночи, и тогда посмотрим, закроются ли трещины.

— Не знаю, как отблагодарить тебя! — прошептал Кинжал Закона, с замиранием сердца следя за тем, как китайский монах наносит мазь на послушно поднятую ногу слона.

Потом они вместе вернулись в дом, чтобы отогреться. В низком первом этаже была трапезная, где сейчас расположились персы. Сюда же принесли и корзину с младенцами; Лапика по обыкновению лежала подле нее, защищая своих подопечных. Кинжал Закона предложил подняться наверх. Маджиб недовольно покосился, но не посмел что-то запрещать Пяти Защитам при незнакомце.

— Я должен покормить детей, — сказал монах, поднимая корзину, и перс молча кивнул.

— Ты монах-буддист, как и я, хотя мы и не принадлежим к одному учению. Мы могли бы объединиться и пойти вместе, — заговорил индиец, когда они уединились.

— Воистину! Несмотря на различия, мы оба почитаем Будду и верим в его Святой Путь! Но я не могу уклоняться от собственного, ведь у меня есть цель, и весьма важная. — Пять Защит решил пока быть осторожным. — Только не думай, что я отталкиваю твою дружбу. Я очень рад, это большая честь для меня.

— О, взаимно. Знаешь, в моем монастыре останавливается много монахов Большой Колесницы, которые совершают паломничество к нашим святыням, — заметил Кинжал Закона.

— Возможно, и я когда-нибудь приду к вам. Как называется монастырь?

— Обитель Единственной Дхармы. Моя община владеет Великим реликварием Канишки, в котором хранятся Святейшие Глаза Будды.

— А я живу в монастыре Познания Высших Благодеяний в Лояне.

— Я слыхал, это самый большой монастырь в Китае. Там исповедуют созерцательную или деятельную жизнь?

— Наш настоятель, достопочтенный Безупречная Пустота, всю свою жизнь посвятил достижению Просветления, которое нельзя ни описать, ни вообразить; по большей части он пребывает в уединении, чтобы постоянно предаваться медитации, изгнав все мысли из головы и остановив поток сознания.

Два монаха ненадолго умолкли, но потом Пять Защит заговорил снова, внезапно решившись:

— Могу я попросить тебя об огромной услуге, Кинжал Закона? Только не сочти ее платой за лечение Синг-Синга или его условием. Если ответишь «нет», я пойму!

— Сделаю все, что в моих скромных силах.

— Помоги нам сбежать. Ма-ни-па и я, мы попали в плен к Маджибу, предводителю персов, — едва слышно прошептал Пять Защит, нервно оглянувшись на дверь.

— Так вот оно что, эти люди разбойники! Но обычно они убивают путников. Почему они ведут вас с собой?

— Этот человек служит своему дяде, для которого обещал раздобыть много денег. Они нужны им, чтобы восстановить на престоле в стране Парс правителя, находящегося ныне в изгнании.

— И что же? Разве вы двое несусветно богаты? — недоуменно хмыкнул индиец.

— У него свой интерес.

Пять Защит показал на корзину со спящими малышами.

— Меня попросили доставить этих детей в Лоян. — Склонившись над корзиной, он приподнял одеяльце.

Кинжал Закона громко охнул, увидев личико девочки.

— Странно, несмотря на эту шерстку, она такая хорошенькая! — пробормотал помощник Буддхабадры.

— Второй ребенок — мальчик, ее брат. Они близнецы…

— У нас бы все согласились, что эта девочка является потомком Ханумана, царя обезьян, верного спутника и друга Рамы![32] Такого ребенка забрали бы в храм, ей поклонялись бы, как божеству.

— Индийский бог Хануман, или тибетская Повелительница демонов скал, или просто плод совокупления мужчины и женщины — сейчас неважно! Важно то, что перс намерен забрать их и в будущем поженить между собой!

— Ужасно! Я слышал, что прежде у персов допускались браки между братьями и сестрами, но это древняя колдовская практика… Ныне их вера не допускает подобного. Я полагал, что такой обычай давным-давно забыт.

— Без сомнения, вождь Маджиб надеется привлечь удачу на свою сторону. Все из-за странного облика девочки — он верит, что в этом браке родится нечто особенное…

— Ясное дело, необходимо вырвать их из его когтей!

— Он вел нас по горам со связанными ногами и освободил только перед постоялым двором, чтобы не вызывать подозрений. Не сбежим отсюда — иного случая не представится.

— Но как ты думаешь скрыться? Здесь безлюдно и мало дорог. Персы легко вас выследят.

— Нет! Они заблудились в горах. Их толмач рассказал, что они ищут шелк, надеясь доставить его к себе и там изготовить особенные, очень дорогие ковры. И вот куда зашли! Здешних дорог они совсем не знают.

— Да, шелковые ковры, сотканные в Ширазе или Исфахане, приносят горы золота! Если бы ты знал, какую баснословную цену заплатил монастырь Единственной Дхармы за такие ковры: их кладут на спину слонам, которые переносят священные реликвии во время праздничных шествий… — Монах-хинаянист сокрушенно помотал головой.

— Значит, Улик не солгал. Он кажется мне достаточно надежным человеком. — Пять Защит замолчал, услышав шаги по лестнице.

В комнату гурьбой вошли персы, собираясь устроиться на ночь. Приплелся и ма-ни-па. Последним появился Маджиб. Прежде чем лечь, он убедился, что всем хватило места, потом взглянул на детей и подозрительно зыркнул на Пять Защит, который ответил простодушным, невинным взглядом.

— Похоже, этот перс действительно считает детей своим главным сокровищем! — проворчал ма-ни-па.

Разбойники устраивались кто где, лениво переругиваясь.

— Бежать вот так, в никуда, с двумя младенцами на руках, слишком рискованно. Нужно как следует подготовиться, а времени у вас слишком мало, — пользуясь общим гвалтом, прошептал на санскрите Кинжал Закона.

— Что делать, рискну — другого выхода нет, — решительно сказал Пять Защит.

— Понимаю. Если удастся их спасти, ты приобретешь чудесную карму, станешь почти что бодхисатвой!

— Ради Будды, сейчас мне не до этих мыслей! Я просто хочу спасти детей. А кроме того, сдержать слово.

— Вождь Маджиб велит вам молчать! Вы мешаете спать остальным! — скороговоркой перевел Улик.

Обычно ему нелегко давались духовные практики — Пять Защит был куда успешнее в боевых искусствах, — но теперь произошло настоящее чудо: он без малейших усилий погрузился в медитацию. Перед ним разверзлась черная пустота, гладкая поверхность, своего рода идеальное ничто, и он с наслаждением погрузился в эту пучину. Впервые Пять Защит ощутил такое облегчение, встретив зов пустоты. Дух молодого монаха свободно парил в пространстве, сознавая себя, но вовсе не будучи связан телесной оболочкой.

Пять Защит испытал такое счастье, что даже не заметил, как уснул.

На следующее утро он проснулся, когда Кинжал Закона во дворе уже принимал от хозяина бадью с горячим овощным варевом для слона. Возле него вертелся ма-ни-па, который, нисколько не смущаясь, зачерпнул себе плошкой из бадьи. Персы, похоже, уже позавтракали: они развлекались здесь же метанием коротких копий.

— Доброе утро, Пять Защит! Хорошо спал? — приветствовал его помощник Буддхабадры.

— Я два месяца не мог так выспаться!

Когда он подошел поближе, индиец вполголоса сказал на санскрите:

— Я обдумал наш вчерашний разговор. Единственный способ помочь тебе выбраться отсюда — выехать с вами. Останется только улучить подходящий момент. Бежать куда глаза глядят среди гор — чистое безумие. Маджиб не выпустит вас из виду. Пусть он не знает этих мест, но вскоре обнаружит побег и успеет догнать вас по свежим следам раньше, чем их заметет ветер.

— А ты разве не собирался идти совсем в другую сторону? Как же твое важное дело?

— Без тебя слон Синг-Синг мог умереть. Надеюсь, что ты и впредь присмотришь за его здоровьем, — считай, что этим отплатишь мне за помощь. А что до моего важного дела, я даже не знаю, куда идти. Возможно, цель моих поисков лежит как раз на вашем пути…

— Но как можно найти что-то, если не знаешь, где искать?

— Я ищу драгоценного настоятеля Буддхабадру и священного белого слона. Они должны были встретиться с погонщиком на этом постоялом дворе, а потом вместе прийти в Пешавар. Но они пропали, и погонщик вернулся один. Прошло уже два месяца. Поэтому я здесь.

— Сочувствую! Думаешь, они оба погибли в снегах?

— Не знаю. Только Блаженному все ведомо. — На глазах у монаха выступили слезы. — Я подумал: а если Буддхабадра ушел на восток? Там теплей, и путь туда легче. По разговору персов я понял, что они направляются туда же…

— Толмач говорил, они хотят попасть в Китай, но название нужной местности им не ведомо.

— Я слышал, как их вождь упомянул «пустынный оазис». Какие оазисы лежат на востоке по Шелковому пути?

— Таких довольно много. — Прикрыв глаза, китайский монах заговорил нараспев: — Если двигаться от Чанъаня, выйдя из Нефритовых врат, сначала будет Дуньхуан, затем, если на север, Хами, Турфан и Куча,[33] а в другую сторону — Руоцзян,[34] Юйтянь[35] и Хотан.[36] Далее находится Кашгар, в Китае его называют Каши, там сходятся два ответвления Шелкового пути.

— Да, много! Как же угадать, какой из них нужен персам?

— В конце концов, не так уж важно! Чем дальше на восток, тем больше развилок, надо только успеть добраться до тех мест, и тогда персам будет непросто угадать, какую из дорог мы выбрали… Как по-твоему? — спросил Пять Защит.

— Если наш путь лежит на восток, я не советую устраивать побег здесь, среди холода и опасных горных дорог. Ступайте с персами; они позаботятся и о вас, и о детях. Я тоже отправлюсь с вами. Когда доберемся до теплых мест, слон ободрится и сумеет унести всех нас. На его спине мы легко уйдем от разбойников!

— Благодарю тебя, Кинжал Закона! Я никогда не забуду твоей помощи! — от души сказал Пять Защит.

Оба монаха разом встали из-за стола и в знак уважения поклонились друг другу, в тесноте слегка столкнувшись лбами. После чего произнесли ритуальные благодарственные слова, обращенные к Будде: просьбу избавить их от искушений и недостижимых желаний, утешить в печали и скорбях. И, несмотря на все предстоящие испытания, оба испытали в этот момент светлую радость — от взаимопонимания, оттого, что посреди огромного неприветливого мира вдруг встретили родственную душу.