Шелковая императрица

ГЛАВА 36 МОНАСТЫРЬ ЕДИНСТВЕННОЙ ДХАРМЫ, ПЕШАВАР, ИНДИЯ

Спустившись вниз, Кинжал Закона оторопел: прямо перед ним стояли полукругом не менее пятидесяти братьев, старых и молодых.

Все с тщательно выбритыми головами, в шафрановых одеяниях — у кого больше, у кого меньше полинявших от времени, в зависимости от того, когда тот или иной монах вступил в орден.

Кинжал Закона знал, что и сам выглядит почти так же. Только они сейчас смотрели напряженно и сурово, а он — поневоле испуганно. Правда, в следующий момент он несколько пришел в себя и приосанился, но все равно сохранилось неприятное чувство, словно стоит перед судом.

— Я должен был проверить. — Кинжал Закона сумел произнести это твердо. — Там ничего нет — можете убедиться. Можете даже обыскать мою одежду! А лучше посмотрите — этому незастывшему цементу уже много месяцев, просто он спрятан под глиной. Там вы найдете черепки.

Один из молодых братьев полез-таки и проверил. По его виду, когда он спустился, остальные все поняли. Обыскивать Кинжала Закона не стали. Да и так было понятно, что темные дела, творящиеся в обители, начались не сегодня.

Позже в большом зале состоялось собрание всех старших монахов, имевших в монастыре те или иные ответственные должности. В глазах пришедших помощник настоятеля читал нечто новое, чего не наблюдалось накануне, словно известие об исчезновении Глаз Будды выдернуло какой-то стержень и превратило дисциплинированную братию в растерянную толпу.

— Ты допустил провал Малого паломничества. А теперь наступает время Большого паломничества. И что? Не забывай: чтобы успокоить их гнев, мы обещали верующим, что на этот раз предъявим им не только Ресницу в сандаловом футляре, но и реликварий с Глазами Блаженного Будды…

Сказал это монах по имени Святой Путь Из Восьми Ступеней, тот самый, которого раньше Кинжал Закона считал другом. Сейчас он смотрел злобно, как будто из его глаз выглядывало голодное существо из нижнего мира. Этот уроженец Турфана, начавший обучение в монастыре Большой Колесницы, двадцать лет назад появился в Пешаваре, сопровождая престарелого учителя дхьяны из Китая. Старый монах внезапно скончался во время остановки в обители хинаянистов, и растерявшийся молодой человек с длинным именем Святой Путь Из Восьми Ступеней без колебаний принял приглашение настоятеля Буддхабадры присоединиться к братии. Завоевав любовь послушников, которые под его присмотром подметали дворы, мыли полы и выполняли другую работу по хозяйству, он затем легко занял место старшего по поддержанию порядка в обители Единственной Дхармы — должность невысокая, но требующая активности и методичности. Он прекрасно исполнял свои обязанности.

Вскоре он подружился с Радостью Учения — монахом, находившимся в вечной оппозиции с Кинжалом Закона и считавшим того удачливым соперником. Такая ситуация сложилась еще до того, как Кинжал Закона отправился в странствия по Стране Снегов. Святой Путь Из Восьми Ступеней очень огорчался вражде и всячески стремился примирить их. Но теперь даже он поверил, что Кинжал Закона участвовал в заговоре с Буддхабадрой.

— Обещаю вам, что все сделаю для того, чтобы вернуть в монастырь Глаза Будды! Но до того я предпочел бы оставить подозрения при себе. Если наша община-сангха распадется, мы все потерпим поражение. Предлагаю пока не объявлять о несчастье во всеуслышание, а тем временем я предприму шаги, чтобы спасти положение, — твердо сказал Кинжал Закона.

Но Радость Учения не хотел упустить возможность взять власть в монастыре в свои руки — не зря же он выследил соперника и привел группу монахов к подножию реликвария. Обвинить Кинжала Закона в краже Глаз Будды не удалось: монах, посланный в старый квартал Пешавара и разыскавший там каменщика, выполнявшего работы для обители, услышал вот что:

— Учитель Буддхабадра всегда звал меня, когда нужно было поработать. Но как я осмелился бы коснуться своими недостойными руками золотого реликвария? Сокровище поставил в нишу сам святой отец-настоятель, а я тщательно все заделал, это было незадолго до той церемонии, когда настоятеля торжественно провожали вместе со священным слоном!

Не оставалось сомнений: человеком, совершившим кощунственное преступное деяние и поставившим под удар само существование главного оплота Малой Колесницы, был сам Буддхабадра. Прежде чем отправиться на священном белом слоне в Страну Снегов, настоятель пешаварского монастыря забрал камни. Какова цель столь странного поступка? Неужели он хотел продать Глаза Будды? Однако Кинжал Закона не мог представить себе достопочтенного настоятеля, совершающего кражу ради наживы.

Почему настоятель понес обе реликвии в Страну Снегов? Почему он оставил ларец-пирамиду из золота открытым, что позволило сразу обнаружить пропажу святыни? Ведь при отсутствии ключа невозможно было бы узнать об этом…

— Все, что сказал каменщик, позволяет заключить, что учитель Буддхабадра — единственный, кто мог бы разрешить для нас эту загадку. Что до меня, я ему совершенно доверяю! А те, кто со мной не согласен, могут сейчас поднять руки! — предложил Кинжал Закона собратьям.

Все стояли неподвижно.

Кинжал Закона с удовлетворением отметил про себя, что никто не осмеливается открыто высказать подозрения в адрес Буддхабадры. Теперь предстояло поговорить о последствиях кражи с учетом неумолимого приближения Большого паломничества.

— Что нам делать? Без священных реликвий нам надо бежать из обители ко времени паломничества. Иначе нас просто затопчут! Мы оказались в положении человека, за которым гонится разъяренный слон, а он оказался на краю пропасти! — сурово заговорил Святой Путь Из Восьми Ступеней, выступая от имени всей общины.

Он подразумевал знаменитую притчу, означавшую, что человек не может спастись сам по себе без божественного покровительства Блаженного. В притче рассказывалось о бедняке, вцепившемся в корни дерева, нависающего над бездной. Несчастный, загнанный туда разъяренным слоном, не мог выбраться, а потом увидел, что две огромные крысы подгрызают корни, за которые он держится, а кроме того, к нему ползут две ядовитые змеи, в то время как в глубине пропасти находится жуткое чудовище с разинутой пастью, так что даже внизу для него нет ни малейшего шанса на спасение!

Собрание так ничего и не решило, и Кинжал Закона не нашелся, что добавить. Все в растерянности разбрелись по кельям.

Оставшись один, первый помощник настоятеля прилег на постель и закрыл глаза, как вдруг кто-то коснулся его за локтя. От неожиданности он подпрыгнул. Перед ним стоял Святой Путь Из Восьми Ступеней, на лице которого на этот раз не было заметно особой враждебности.

— Раздражение — плохой советчик. Если задуматься, нам всем необходимо прийти к согласию. Я хочу попросить у тебя прощения за свой гнев, — спокойно произнес гость, немало удивив первого помощника настоятеля.

— А что думает о твоем решении Радость Учения? — недоверчиво спросил Кинжал Закона, спустив ноги с кровати и садясь.

— Понятия не имею. Он не знает, что я пошел к тебе. Я понял, что его ослепляет зависть, а в таком случае нет смысла с ним говорить. Вот почему я предлагаю тебе мир. Я уверен, что ты говорил совершенно искренне, что Буддхабадра не совершил бы столь странный поступок без серьезных причин!

— Ну что же, в таком случае ты один так думаешь! Все остальные братья мне больше не верят. Они убеждены, что я им лгу… — горько усмехнулся любимый ученик Буддхабадры.

— Я объявлю во всеуслышание, что верю в твою честность и откровенность. Но я пришел главным образом не за этим, а по более важной причине: у меня есть что предложить! Я провел в раздумьях и молитвах несколько часов. Мне кажется, я нашел решение: если монастырь утратил старые реликвии, то нужно приобрести новые!

— Но где же их взять?

— Одна такая есть в Турфане!

— На Шелковом пути?

— Да, в монастыре Большой Колесницы, где я был послушником. Это монастырь бедный. Наш достопочтенный настоятель не раз говорил нам, что продал бы святыню обители, если бы кто согласился купить, так как ему не хватало серебра на покупку шелка для изготовления церемониальных знамен.

— А ты уверен, что это не пустые слова?

— Конечно! Уверяю тебя, он даже предлагал кое-кому сделку, но она сорвалась. Насколько я знаю от приходящих к нам паломников, реликвия до сих пор там.

— Наверное, она ничтожна, если настоятель махаянистского монастыря готов продать ее!

— Ты ошибаешься! Не менее ста лет там хранится ноготь правого указательного пальца Блаженного, это предмет всеобщего почитания.

— По твоим словам, этот человек готов променять такое сокровище на обычные церемониальные знамена? — удивленно переспросил Кинжал Закона.

— Ты не знаешь, насколько важно для Махаяны использование знамен с изображениями культовых фигур! А реликвии многие считают просто предметами, не имеющими прямого отношения к Благородной Истине Блаженного.

— Ты думаешь, настоятель по-прежнему готов к обмену? — В сердце Кинжала Закона загорелся луч надежды.

— Чтобы в этом удостовериться, мы должны отправиться туда!

— Но есть ли уверенность, что монастырь в Турфане все еще нуждается в знаменах с образами? — Кинжал Закона сильно взволновался, ему страшно было обмануться вновь.

— Ходят слухи, что в Великом Китае случилось большое несчастье, там ужасная нехватка шелка, и ткани на рынке почти нет. А монастырю всегда необходимы новые знамена, ведь они быстро выцветают.

— Допустим, все это правда. И что же мы сможем предложить твоему прежнему настоятелю в обмен на ноготь Блаженного? — поинтересовался Кинжал Закона, которому известие о проблемах с шелком в Китае показалось весьма вероятным после того, что он видел в тайной мастерской Аддая Аггея в Дуньхуане.

— Да шелк! Что же еще?! — торжествующе воскликнул Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Подожди, брат! Все это прекрасно, однако где же мы возьмем шелк? Мы же не сможем превратить песок пустыни в шелковую нить! — Кинжал Закона всплеснул руками от досады.

— На этот счет у меня есть особые сведения: несколько лет назад один манихейский священник наладил в Турфане нелегальное разведение шелковичных червей! Он не продает шелк в своем городе, чтобы не раскрыть тайну, а также потому, что в Китай ткань можно продать выгодней. Если мы возьмем с собой запас звонкой монеты из монастырской казны, тот турфанский родственник, что рассказал мне обо всем, наверняка поможет.

— Это правда? Насколько я знаю, с тех пор как прибыл в Пешавар, ты ни разу не возвращался в Турфан…

— Этот родственник, один из моих двоюродных братьев, торгует специями, он время от времени приезжает сюда и рассказывает мне всякие новости. В последний раз мы виделись, как раз когда ты отсутствовал. У меня нет оснований сомневаться в его словах, он толковый и дельный человек, который не случайно сумел скопить немалое состояние на торговле перцем! — Святой Путь Из Восьми Ступеней говорил горячо, взмахивая руками, а в конце фразы торжествующе взглянул на собеседника и показал раскрытую ладонь — на ней лежали зерна перца.

— В таком случае, брат, готов ли ты отправиться вместе со мной в твой родной город?

— Именно это я тебе и предлагаю. Я считаю, нам надо выходить прямо завтра! Для меня будет огромной радостью увидеть своих дядюшек и тетушек, всех, кто еще жив! — Лицо турфанского монаха озарила простодушная улыбка.

— Решено, тогда выходим завтра! — твердо сказал Кинжал Закона.

На следующий день он обратился к собравшимся в одном из огромных молитвенных залов монастыря Единственной Дхармы. Святой Путь Из Восьми Ступеней сопровождал его. Радость Учения был неприятно поражен неожиданным «отступничеством» своего товарища.

— Дорогие мои друзья, у нас имеется план, который мы хотели бы предложить вам. В Турфане есть шелк. На него можно выменять священные реликвии! Как вы на это смотрите? — прямиком заявил первый помощник настоятеля.

— Значительная часть монастырей Большой Колесницы пренебрегает своими реликвиями и легко расстается с ними, желая получить взамен шелк для изготовления церемониальных знамен, перед которыми медитируют монахи-махаянисты, созерцая образы на них, — пояснил Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Мы думаем, что нам удастся приобрести чрезвычайно ценную реликвию: ноготь правого указательного пальца Блаженного! — продолжил Кинжал Закона.

— Тот самый, который Блаженный прижимал к пупку во время проповеди Дхармачакра-мудра? — недоверчиво переспросил один из монахов.

— Именно! И мы готовы поехать немедленно.

Лица монахов заметно просветлели. И тут Радость Учения, взбешенный потерей контроля и предательством своего товарища, буквально взорвался:

— То, что ты уйдешь, ясно! А вот вернешься ли, это еще вопрос!

— Блаженный Будда откроет для нас Божественный Свет, он поможет нам преодолеть ужасное испытание, угнетающее всех нас. Твои слова, Радость Учения, удивляют меня! Ты говоришь, как человек, утративший веру! — сурово ответил на вызов Кинжал Закона.

Одобрительный гул голосов показал, насколько изменилось настроение в обители. Помощник настоятеля вновь пользовался доверием и поддержкой собратьев.

Несколькими днями позже — все же нужно было собраться — Кинжал Закона и его спутник покидали монастырь Единственной Дхармы, отправляясь в путь верхом на конях, а вся община, метавшаяся от тревоги к надежде, провожала их, желая доброй дороги и успеха. Только Радость Учения не пришел попрощаться с отъезжавшими; он заперся в келье, не желая видеть того, что считал торжеством соперника.

Ни Кинжал Закона, ни Святой Путь Из Восьми Ступеней, мысли которых были заняты исключительно миссией по приобретению новой реликвии, не знали, что за их спиной оставался не просто несогласный, а смертельный враг, затаивший злобу и обиду.

Несмотря на тайные проклятия Радости Учения и его призывы к демонам гор погубить противников, путешествие в Турфан шло гладко. Близился конец зимы, из-под снега кое-где виднелись первые цветы, предвещавшие наступление тепла. С плато, доминировавшего над родным городом Святого Пути Из Восьми Ступеней, путники увидели серые черепичные крыши оазиса. Бывший махаянист засиял от счастья, поторапливая коня в предвкушении встречи.

Но когда они подъехали ближе, их поразило нечто непонятное: город затих, улицы пустовали, не шумели рынки, не бегали дети и даже собаки, не видно было пасущихся стад. Когда они приблизились к крайним домам, стало ясно, что люди есть, но окна тщательно задраены, а двери всех домов и лавок закрыты.

— Здесь случилось нечто ужасное, — пробормотал потрясенный и растерянный Кинжал Закона.

— Наберись терпения, я знаю тут места, где могли укрыться люди. Мой кузен рассказывал о тайных убежищах, созданных на случай набега неприятеля.

Они миновали несколько безжизненных улиц.

— Это должно быть вон на той улочке! Попробуем постучаться!

Однако никто не ответил. Они попытали удачи в соседнем доме — с тем же результатом. И вдруг увидели, что двери большого строения по соседству, напоминающего торговую лавку, сорваны с петель, а возле них прямо на земле сидит человек, опустив голову на руки. Вероятно, он унесся в мыслях куда-то далеко, потому что не сразу услышал стук копыт и резко подскочил от неожиданности, когда путники подъехали вплотную.

— Что ты тут делаешь, ма-ни-па?! Вот это встреча! Я-то полагал, что ты в Чанъане! — Кинжал Закона был искренне удивлен и рад, увидев знакомое лицо. — Позволь представить тебе моего собрата, его зовут Святой Путь Из Восьми Ступеней, он уроженец этих мест.

— Здравствуй, первый помощник настоятеля! — отозвался странствующий монах.

За прошедшее время тибетец заметно усовершенствовал свои навыки в языке хань, но акцент был по-прежнему грубым и резким.

— Как у тебя дела? Ты, как видно, не рад меня видеть.

Ма-ни-па задрожал всем телом, а из глаз его потекли слезы.

— Ну, говори же! Что здесь стряслось? — Первый помощник Буддхабадры не мог скрыть нетерпения.

— Ом! Я едва избежал опасности. Меня хранит Авалокитешвара… Ом! Мани падме хум! А вот некоторые не избежали… — проговорил тибетец, вновь уронив голову на руки.

— Но объясни хоть немного! Разве я тебе не друг? Я готов выслушать тебя! — мягко, но решительно настаивал хинаянист из Пешавара.

— Послушай, ты знаешь, что здесь изготовляли шелк? — поинтересовался Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— О да! Еще как знаю. Но тюркюты[52] все здесь разрушили! Зайдите и взгляните сами. Ом! — простонал странствующий монах, неопределенно махнув рукой.

От прекрасно обустроенной и налаженной теплицы, где выращивали шелкопряда, не осталось почти ничего. Сердце Кинжала Закона упало, когда он смотрел на руины и обломки: мешанину камней и осколков керамики, обрубки тутовых деревьев, иссеченные с очевидной яростью. Бронзовые жаровни, в которых варили коконы, валялись на земле опрокинутые, а между ними виднелись разбитые сосуды с красками. На переломанных полках, некогда тянувшихся вдоль стен мастерской, не было больше ни кусочка шелка.

Два монаха из Пешавара стояли окаменев, их надежды растаяли, словно дым.

— Но ты не сказал еще, что сам делаешь здесь, ма-ни-па? — спросил Кинжал Закона, слегка придя в себя от увиденного.

— Я? Ом! Я помогал манихеям в производстве шелка… — вздохнул тибетец. — Меня послал Пять Защит, чтобы помочь императрице Китая.

— Императрице У-хоу? — Кинжал Закона не верил своим ушам.

— Да. Ом! Императрице У-хоу! Такой прекрасной, такой умной, такой замечательной даме! Она может быть по-настоящему доброй, а может — очень, очень злой. Ом!

— Но зачем ей этот шелк?

— Чтобы укрепить Махаяну, — коротко ответил ма-ни-па.

— Насколько я понимаю, у нас нет ни малейших шансов получить то, зачем мы отправились в путь, — удрученно произнес Святой Путь Из Восьми Ступеней.

В этот момент странствующий монах вдруг разразился громкими рыданиями:

— Ом! Мани падме хум! Я охвачен стыдом! Я недостойный!

— Почему ты так говоришь? — Хинаянист был тронут горем товарища.

— Вчера нас схватили тюркюты. Ом! Как будто мы — бесчувственные вещи, трофеи! — Голос ма-ни-па прерывался от волнения.

— Но ведь нападение тюркютов — не твоя вина! — воскликнул Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Их начальник решил освободить меня. Ом! Я сказал, что родился в стране Бод, и он отпустил меня, сказав, что они не берут в плен никого, кроме китайцев. У них не нашлось места на конях для какого-то паршивого тибетца. Ом! Ом! — рыдал ма-ни-па, словно его смертельно оскорбил сам факт, что его не ставили вровень с представителями народа хань.

— Но что же тут удивительного: ты — тибетец, а тюркюты всегда берут в плен китайцев, которые на рынке рабов стоят дороже! Тебе же повезло! — Кинжал Закона не понимал, почему это может стать причиной такого горя.

— Но ведь это жестоко повредило моей карме! — Странствующий монах был в полном отчаянии. — Я виноват! Я побежал сразу назад… Я дурак!

В перерывах между рыданиями он поведал наконец, как угодил в ловушку, подстроенную разбойниками: они выследили его и, таким образом, без труда отыскали в большом городе тайную мастерскую манихеев по производству шелка, которая и была их целью. Нападавшие повели себя со странным ожесточением: их командир проследил, чтобы его подручные не только забрали все готовые рулоны шелка, но и не оставили ничего целого из того, что разбойникам не захотелось увезти с собой. Ма-ни-па он угрожал кинжалом, обещая рассечь лицо, что считалось у тибетцев большим позором.

— Горе мне, горе! Из-за меня погибли два невинных человека, привратники! Я никогда не осмелюсь предстать перед Пятью Защитами! Ом! Императрица У-хоу будет обращаться со мной, как с собакой, и поделом! Рамае сГампо проклянет меня! Я — ничтожный и недостойный! Ом! Меня отвергнет Авалокитешвара, всегда даровавшая мне свое покровительство! Ом!

— А ты мог бы отвести нас к главе манихейской церкви? — попросил Святой Путь Из Восьми Ступеней. — Нам нужно передать ему важные сведения.

Море Покоя принял их сразу. Он выглядел совершенно подавленным и растерянным. Разгром мастерской и теплицы, где только-только удалось наладить работу, оказался для него слишком жестоким ударом. Все планы рухнули!

Кинжал Закона вкратце объяснил ему, зачем они с товарищем приехали в Турфан.

— Да, я знаю настоятеля того монастыря, о котором ты говоришь. Мы поддерживаем добрые отношения с махаянистами, но у каждого свои дела. Не буду скрывать от вас, у меня сейчас очень тяжелые проблемы… — пробормотал старейшина манихеев, сокрушенно качая головой. — Если у меня не будет возможности изготавливать шелк, я ничем не смогу помочь вам.

— И что вы собираетесь делать, Совершенный? — осторожно поинтересовался Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— С недавних пор императорский закон дозволяет Церкви Света исполнять культ на землях Китая. Я думаю как можно скорее перебраться в Чанъань и там добиться аудиенции у императрицы У-хоу. А там посмотрим!

Кинжал Закона чувствовал, как бодрость духа и надежды на поворот к лучшему начинают оставлять его, словно воздух покидает продырявленный мешок из свиной шкуры, какие используют в качестве плотов в Китае при переправе через Желтую реку.

— Уже поздно. Нам надо отыскать какую-нибудь скромную гостиницу, надвигается ночь, — заметил Кинжал Закона, опустошенный и обессилевший после тяжелого дня.

— Вы позволите присоединиться к вам в поисках дарующей отдых постели? Теперь я не знаю, куда направить стопы, а я так устал! — жалобно попросил ма-ни-па.

— Конечно! Миска горячей похлебки и уютное ложе пойдут на пользу каждому из нас! — И они отправились вместе.

Действующий постоялый двор нашелся на самом краю города. В общей комнате уже сидели выпивающие, стоял приглушенный гул голосов, характерный для подобного заведения. Вторжение тюркютов служило темой всех разговоров, а слуги торопливо подносили взволнованным гостям все новые кувшины рисового вина.

После бараньей похлебки с лапшой и специями глубокий сон навалился на них мгновенно, несмотря на переживания.

— Что ты теперь собираешься делать, о ма-ни-па? — спросил Кинжал Закона на следующее утро, когда странствующий монах проснулся слегка приободренным и спустился, чтобы позавтракать.

— Ом! Вернусь в страну Бод, а может, в Чанъань, чтобы предупредить Пять Защит обо всем, что случилось, — я еще не решил. Нужно найти способ исправить мою поврежденную карму, иначе мне предстоит возродиться в качестве жалкого насекомого!

— Мне кажется, ты не должен оставлять Пять Защит в заблуждении, что императрица вот-вот получит желаемый шелк от манихеев. На твоем месте я бы как можно скорее поспешил в столицу. Тогда добрая карма вернется к тебе, а дурные поступки будут стерты, — уверенно сказал Кинжал Закона.

— Ты хорошо говоришь! Благодаря тебе в моем сердце вновь затеплилась надежда, — пробормотал ма-ни-па.

Позавтракав, монахи выехали из оазиса, хотя еще не выбрали дальнейший путь.

Несмотря на разразившуюся ночью песчаную бурю, приближался очередной караван из верблюдов и конных всадников. С ним путешествовали и пешие путники, кое-кто из них вел в поводу ослов с поклажей. Животные тяжко ступали под грузом мешков с зерном и сушеными овощами, кожаных тюков с драгоценными специями Кашгара, слоновой костью из Индии, золотыми украшениями из Согда, кораллами с берегов Средиземного моря, персидскими коврами и нефритом из оазиса Хотан. Это означало, что жизнь продолжалась… Открылись лавки, на рынок стали выходить первые покупатели, уже заслышавшие, что подвозят свежий товар.

— Куда ты пойдешь? — спросил Святой Путь Из Восьми Ступеней у Кинжала Закона.

Тот задумался.

Поворачивать ли им направо, на запад, чтобы вернуться туда, откуда пришли, или же налево, то есть на восток, чтобы достичь Китая?

— Ма-ни-па! Ма-ни-па! Это я! Я здесь! — раздался внезапно взволнованный голос.

— Во имя Блаженного Будды! Ом! — воскликнул ма-ни-па, не ожидавший сейчас услышать тибетский язык. Его обветренное и выжженное до черноты высокогорным солнцем лицо засияло радостью: он узнал стройную фигуру Луча Света. Волосы юноши, отросшие и падавшие на плечи, совершенно выгорели и покрылись пылью пустыни, так что казались белесыми.

— Тюркюты выбросили меня вон! — сообщил он.

— Какое счастье! Ом!

— Но они оставили в плену Нефритовую Луну…

— Что происходит? Что он говорит? — вмешался в их беседу Кинжал Закона, не знавший тибетского, но догадавшийся, что молодой человек рассказывает нечто важное.

Луч Света перешел на китайский:

— Тюркюты целенаправленно искали шелк. Причем они думали, что его будет много. Судя по всему, кто-то сказал им, что его можно найти в теплице, где разводят шелкопрядов. Когда они обнаружили, что нет ни одного готового рулона ткани, их вождь пришел в бешенство. Но все равно странно, что он покромсал все в клочки и черепки! А отпустил он меня потому, что я не похож на китайца.

— Слава Авалокитешваре! Ом! — энергично воскликнул странствующий монах.

— Бедная моя Нефритовая Луна! — Луч Света едва не разрыдался. — Она рискует окончить дни в гареме далекого города Багдада, стоящего на берегах реки Тигр — так сказал вождь тюркютов. У него такое злое, волчье лицо и усы свисают чуть не до пояса… Они хотят продать ее как рабыню!

— Багдад! Это название мне незнакомо… — проговорил Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Я слышал о нем. Это большой порт, куда доставляют китайский шелк, а потом на кораблях переправляют в другие города, очень богатые. Черепица на домах блестит, словно золотая! — сообщил Кинжал Закона, для которого сливались воедино рассказы о Багдаде, Константинополе и Бейруте — самых крупных и процветающих городах на морском побережье Запада, куда направлялись все караваны, следующие по Шелковому пути.

— Должно быть, это очень далеко! — горестно воскликнул Луч Света.

— Настолько далеко, что я слышал о тех краях лишь от редких людей, которые и сами лишь слышали рассказы об этом! — вздохнул монах из Пешавара.

— Если я немедленно не отправлюсь вслед за разбойниками, никогда больше не увижу свою жену! — Луч Света с трудом сдерживал слезы.

— Умоляю тебя о прощении! — Ма-ни-па чувствовал себя виноватым во всем, что случилось, и в то же время понимал, что больше всего на свете боится теперь именно тюркютов.

— В любом случае тюркюты охотились за шелком, ты просто случайно попался им на пути! — ответил ему Луч Света, снимая тяжкий камень с сердца странствующего монаха.

Два хинаяниста из Пешавара решили вернуться на постоялый двор и провести там еще одну ночь, чтобы собраться с мыслями и за горячим чаем с мятой, к которому подавали абрикосовое варенье, обдумать дальнейшие планы. Ма-ни-па присоединился к ним, а молодой кучанец, несмотря на глубокое горе, постарался объяснить, какую роль играл в предприятии, организованном Морем Покоя.

— Сколько времени потребуется, чтобы возобновить производство шелка? — поинтересовался Кинжал Закона.

Но влюбленный думал совершенно не об этом.

— Для меня главное — вернуть мою жену! Она для меня дороже всего на свете! Мы ждем ребенка. Надеюсь, эти тюрки не причинят ей вреда… Какая беда обрушилась на нас… — пробормотал Луч Света, лицо его выражало страдание.

— Знаешь ли ты, в какую сторону поехали они? Или ты только слышал, что они говорили про Багдад? — уточнил первый помощник Буддхабадры.

— Увы, нет! Все, что я могу сказать: они направлялись на закат, — в отчаянии отозвался Луч Света.

— Должно быть, они уже далеко, у них боевые кони, быстрые, как молнии! — заметил Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Ом! Их кони летят, как стрелы. Ом! — подтвердил ма-ни-па, жестом показывая, как целятся по мишени.

— Если ты поможешь нам изготовить хороший шелк, мы вознесем за тебя тысячи часов молитв, обращенных к Блаженному Будде, и он обязательно вернет тебе жену! Не исключено, что тюркюты согласятся вернуть ее тебе за груз перца или рулоны драгоценных тканей… — добавил монах из Пешавара.

— Ты так думаешь? Эти дикари способны обменять мою Нефритовую Луну на перец и шелк?!

— Конечно. Шелк на рынках дороже, чем самый лучший человеческий товар. Люди-то рождаются сами, а шелк вон как трудно делать! Я считаю, что тебе следует как можно скорее наладить производство шелка, это твое единственное оружие! — заключил Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Мы поможем тебе. Я готов остаться здесь, пока буду нужен. Кроме того, после пережитого потрясения не следует пребывать в одиночестве, — мягко, но настойчиво произнес Кинжал Закона.

— Почему вам так нужен шелк? — внезапно спросил бывший слушатель Церкви Света, которого тронуло участие новых знакомых.

— Нам необходимо обменять его на одну важную священную реликвию, — честно, но неопределенно ответил Кинжал Закона.

— Ну что ж… давайте посмотрим… Почему бы и нет? — пожал плечами Луч Света.

Кучанец постарался отрешиться от своего горя и задумался о том, что слышал прежде про тюркютов. Эти племена тюрко-монголов, происходившие с предгорий Алтая, вторглись в Иран, затем в Согдиану, разрушая все на своем пути. Постепенно складывалась настоящая империя тюрков. У них были самые быстрые кони — выносливые степные скакуны. Такие дорого стоили и на рынках Тан. Единственные противники, сумевшие устоять перед ними, — уйгуры, не менее свирепые в бою и готовые к лишениям. На территориях к северу и западу от Китая возникли два обширных каганата — Западный и Восточный, заключившие союз с новой мусульманской династией Омейядов. В 601 году они стояли у самых ворот Чанъаня. Император предпочел откупиться и заключить шаткий союз.

С этого момента между двумя державами установился странный мир, балансирующий на грани войны. Через границу перегоняли табуны степных лошадей, выгодно продавая их в Китае, здесь же время от времени обменивались заложниками высокого происхождения. Империя Тан изо всех сил стремилась удержать под своей рукой Шелковый путь, оазисам которого непрестанно угрожали неуловимые и отлично вооруженные орды кочевников. Но нападение на Турфан отличалось от их обычного образа действий. Можно было смело сделать вывод: их не только кто-то навел на шелк, но и нанял уничтожить тайное производство, устроенное манихеями.

Луч Света отрешенно смотрел перед собой, не то погруженный в горестные раздумья, не то и вовсе утративший способность обдумывать события и реагировать. Кинжал Закона предложил ему отправиться спать, и молодой кучанец, уставший до изнеможения, покорно согласился.

Устроившись на ночь, первый помощник Буддхабадры погрузился в полусон-полуявь, заполненную мечтами. Шелк мог стать ключом ко всему: он был сокровищем, способным принести серебро и священную реликвию, власть и влияние… Не случайно в некоторых оазисах Шелкового пути, таких как Кызыл[53] или Дандан-Уйлик,[54] художники изображали на стенах гротов фигуру четырехрукого и трехглазого божества, увенчанного золотой короной, облаченного в шафрановые одежды, расшитые цветами, — этот бог держал в руках ткацкий челнок, сосуд с краской и щит. Так иллюстрировали легенду о китайской Шелковой принцессе, тайно вывезшей в оазис Хотан куколки и яйца шелкопряда. Странная фигура бога шелка отражала традиционные представления индийских и китайских алхимиков, распространившиеся среди народов Азии в упрощенном виде. Там стали поклоняться богу красильщиков и ткачей, и именно потому, что он покровительствовал изготовлению драгоценной ткани.

А теперь шелк превратился в главную, вожделенную цель и для У-хоу, и для Море Покоя, и для Луча Света, и для Кинжала Закона, хотя ими двигали совершенно разные мотивы.