Шелковая императрица

ГЛАВА 32 ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ, ЧАНЪАНЬ, КИТАЙ, 28 ОКТЯБРЯ 656 ГОДА

Вечер выдался теплым и ясным, в саду Павильона Наслаждений царила тишина.

Уже опускались сумерки, красноватые отблески заката падали на верхушки деревьев, а осенние цветы в это время суток пахли особенно сладко и одурманивающе. Наступало время укладывать Небесных Близнецов на ночь: они еще сидели на стульчиках и весело щебетали на своем особом языке. Совсем скоро они сделают первые шаги… Умара с нетерпением ждала этого момента, и ее возлюбленный разделял волнение подруги.

— Ты не думаешь, что нам пора дать детям имена? По-моему, уже пришло время, — заметила Умара, наблюдая за малышами.

— Они уже зовут нас папой и мамой, так что ты права, любовь моя: близится великий момент дарования имен! — улыбнулся Пять Защит.

До сих пор они обходились собирательными, ласковыми или шутливыми именами для близнецов: «прекрасные малыши», «орел и решка» и даже «дары Небес». А посторонние не раз награждали необычную пару детей всяческими забавными прозвищами сяоминь.[49]

Умара взяла Небесных Детей на колени, действуя привычно и уверенно, как настоящая мать, погладила их по волосам. Ей предстояло накормить их овощным пюре с размятыми вареными яйцами.

— У меня идея! — вскричал Пять Защит. — А что если назвать их Лотос и Жемчужина?

— Замечательно! Лотос и Жемчужина, как красиво! Завтра буддисты не смогут даже догадаться, почему мы решили воздать почести Лотосу и Жемчужине, — рассмеялась Умара.

— Вот подходящий случай прочитать мантру. Ом! Мани падме хум! Ом! Как прекрасна жемчужина на лепестках лотоса! Это священная формула, которую используют наши буддисты, обращаясь к бодхисатве Авалокитешваре, лучшей защитнице людей перед Блаженным Буддой.

— Я знаю. Ты мне уже объяснял, кто это, когда я спросила об имени ма-ни-па.

— Он будет доволен больше всех, когда услышит эти имена. Помнишь, как он говорил: Небесные Близнецы одной ногой стоят на земле, а другой — на облаке! Для бодхисатвы-заступницы они уже, можно сказать, совсем «свои»…

— А кого мы назовем именем Лотос? И кого — Жемчужиной?

— Выбирать тебе, Умара!

— Тогда Лотосом будет мальчик, а Жемчужиной — девочка. Несмотря на странное личико, она просто прелесть! Такая хорошенькая! Настоящая драгоценность! Как считаешь?

— Согласен! Моя милая Жемчужина… Как бы я хотел знать, какое ждет тебя будущее… — прошептал Пять Защит.

— Думаешь, близнецы и вправду могут быть родственны высшим существам? Мой Господь не стал бы возлагать подобное бремя на одно из своих творений, — с сомнением сказала Умара.

— Не уверен, что здесь вмешались сверхъестественные силы… Просто люди хотят верить в чудеса. Наш друг ма-ни-па полагает, что близнецы рождены от Демона Скал. А китайцы видят в этом то руку Будды, то знак пути Дао. Я же думаю, что и без всяких чудес от обычной пары людей часто рождаются дети со странными отметинами.

— Надеюсь, когда она вырастет, столь необычное лицо не заставит ее страдать! — с неожиданной печалью вздохнула Умара.

Она заранее убрала из Павильона Наслаждений все зеркала со стен, хотя дети пока и были слишком малы, чтобы в них заглядывать, и старалась не подпускать девочку к кромке бассейна. Ей казалось, что малышка может почувствовать себя ущербной, как только увидит, что ее лицо не такое, как у других. Придет момент, думала Умара, когда ее долгом будет объяснить Жемчужине: та совершенно нормальная девочка, и все творения Единого Бога, какую бы ни даровал он им внешность, равны перед Господом. Но придется подождать, пока Жемчужина не научится понимать такие вещи.

По утрам, нежась в постели рядом с возлюбленным, Умара часто заговаривала о своих чувствах и ощущениях, о тех новых мыслях, которые у нее появились с того времени, как ее жизнь резко изменилась.

— После того как мы с тобой занимаемся любовью, мне кажется, я побывала в раю. Когда отец рассказывал мне о том месте, куда попадают праведные души после телесной смерти, мне это казалось слишком невероятным, я начинала порой сомневаться в реальности рая. Но с тех пор, как мы вместе, я знаю: рай точно существует — по крайней мере, в тот момент, когда мы с тобой сливаемся в единое целое!

— Блаженный сказал: «Это владение, где нет ни земли, ни воды, ни огня, ни ветра, только бесконечность сознания и полное ничто; это конец всем горестям, нирвана». Для нас нирвана — не то же самое, что вы называете раем, это этап бытия, на котором человек избавляется от страданий, поскольку в нем угасает сжигавший его ранее огонь. Вот в чем разница: в твоем раю души пребывают в вечном счастье, в моей нирване они больше не страдают.

— Но разве это не одно и то же?

— Все зависит от того, что называть счастьем! Мы, буддисты, понимаем его скорее как отсутствие несчастья, страданий.

— Но ведь не бывает совсем без страданий. Вот, например: я бесконечно счастлива, но знаешь, с тех пор как мы встретились, любовь моя, я так боюсь тебя потерять, что это причиняет мне страдания.

— Я могу сказать то же самое, любовь к тебе приносит страх потери!

— Значит, верно говорят люди: если хочешь познать счастье, прими страдание, — тихо и задумчиво произнесла молодая христианка.

— У нас есть такое понятие — «дукка, боль души». Так вот, приходит оно через желание и счастье. Когда у человека есть желание и оно осуществляется, он испытывает мучения, так как боится однажды потерять желанное! Но меньше всего на свете я хотел бы превратиться в источник твоего несчастья! — пылко воскликнул Пять Защит. Возвышенные философские рассуждения, которые ему раньше казались весьма далекими от жизни, вдруг обернулись точным описанием его собственных переживаний, и это казалось удивительным.

Каждый по-своему, они пытались понять различия между религиозными установлениями и взглядами на жизнь, усвоенными каждым из них, найти точки соприкосновения. Если буддийская вера Пяти Защит оставалась при этом прочной и неизменной, потому что изначально предполагала большую гибкость в понимании мира, то убеждения Умары мало-помалу менялись. По крайней мере, некоторые слова постепенно приобретали для нее иной смысл…

Одним из таких слов было «просветление».

Раньше она считала его просто абстрактным представлением из области малопонятной эзотерики, но теперь оно обретало вполне ясное значение. Для нее разговоры с возлюбленным о вере и об устройстве мира представляли собой удивительную смесь чудесного и реального, проникавшую в самые глубины сердца. Именно это и называла она теперь просветлением.

То же произошло и со словом «откровение». Умара помнила рассказ из священной книги — как пророк Моисей получил откровение от Господа, явившего ему Свое присутствие в виде пылающего куста. Позже слово встретилось ей в Десяти Заповедях, нанесенных на Скрижали Закона.

Однако теперь благодаря Пяти Защитам Умара познала откровение любви…

Ее очень заинтересовали выражения «непостоянство» и «анатман», обозначавшие понятие «небытия» и использованные Буддой для описания бренных вещей мира, их эфемерности и тленности. Почему Блаженный утверждал, что все вокруг — лишь «ничто», «анатман»? Каковы были причины столь пессимистического взгляда на мир, казавшегося ей крайней формой разочарования? Почему люди должны проходить свой земной путь в горестях и страданиях, подчиняясь закону непостоянства? Почему, удивительно сходным образом, в Евангелии сказано, что на земле не обрести счастье, а человеку богатому не проще войти в царство небесное, чем верблюду — пройти сквозь игольное ушко?

Почему все духовные наставления утверждают, что для земных обитателей это правильно и должно — быть несчастными?

Все эти вопросы волновали Пять Защит и Умару, каждого на свой лад, и юные влюбленные вместе открывали для себя величие мира земного и духовного, простиравшегося от небес до ложа любви! Так что разговоры о вере и философии обычно заканчивались жаркими объятиями и экстазом, который заставлял их на некоторое время забыть о любых словах…

— Ты уже час не даешь мне встать! — рассмеялась Умара после новой волны страсти и удовлетворения.

— Что мне сделать, чтобы заслужить твое прощение, любовь моя? — игриво поинтересовался Пять Защит.

— Пойди и принеси мне те гигантские пионы из сада перед Павильоном Наслаждений. Они последние в этом сезоне!

— Слушаю и повинуюсь! — рассмеялся юноша. — Оставайся на месте! Я сейчас вернусь!

На одной из клумб неподалеку росли эти пышные махровые цветы с лепестками, густо-красными у сердцевины и постепенно светлеющими до нежно-розового к краям. Пять Защит уже примерился сорвать самый красивый пион, как вдруг почувствовал, что кто-то похлопал его по спине.

Он обернулся и увидел незнакомого, совершенно нестрашного на вид молодого человека в обычной одежде. Манера держаться у того была одновременно неуверенная и развязная.

— Мы соседи, полагаю. Меня зовут Морская Игла. Я живу тут рядом — в Павильоне Водяных Часов.

Морская Игла! Это имя показалось Пяти Защитам знакомым, но он не мог отчетливо вспомнить, где и когда слышал его.

— Меня зовут Пять Защит.

— Я знаю, кто ты. С той стороны стены все хорошо слышно! — ухмыльнулся Морская Игла.

— А ты настолько любопытен? — раздраженно спросил юноша. Они с Умарой полагали, что одни здесь, но оказалось, что кто-то может слышать их разговоры! — Тебе никогда не говорили, что подслушивать нехорошо?

— Да ладно, я и не подслушиваю… Просто вы слишком громко разговариваете! Признаюсь, иногда я всю ночь не могу сомкнуть глаз! А вечерами можно подумать, что вас тут целая толпа, — рассмеялся нахальный чужак.

— Ну что же, постарайся как-то устроиться, чтобы мы не мешали тебе. Парк большой — может быть, ты переселишься в другой павильон? — довольно резко ответил Пять Защит.

— Это решает императрица У-хоу, а не я! Разве я могу по своей воле переехать? Она поселила меня сюда. И между прочим, здесь было так спокойно, пока вы не появились! — Он резко развернулся и ушел.

Пять Защит вернулся в спальню, забыв сорвать цветок. Он рассказал Умаре о странном собеседнике.

— Я тоже где-то слышала это имя, Морская Игла, — задумалась Умара. — А не тот ли это человек, о котором упоминали Луч Света и Нефритовая Луна?

— Точно! Он самый! И судя по всему, не изменился к лучшему. Они говорили, что Морская Игла выдал их властям…

— У нас нет оснований сомневаться в их словах!

— Значит, человек, с которым я разговаривал в саду, предатель. И правда, есть в нем нечто скользкое…

— Странно… Если он не соврал, У-хоу покровительствует и ему тоже…

— Возможно, какой-то тонкий ход? — озадаченно пробормотал Пять Защит.

Идиллия жизни в императорском саду была разрушена.

Торлак, он же Морская Игла, тоже был недоволен и обижен.

Императрица У-хоу совершенно забыла о нем! Взяла на службу, намекала на особые поручения — и ничего! Он просто умирает от безделья в этом саду. Хоть какое-то развлечение — эти двое влюбленных голубков.

Но как раздражают эти щебечущие пташки! К тому же они постоянно имеют те удовольствия, которые ему, Торлаку, недоступны. Если какая служаночка и промелькнет — так толку чуть: все они тут недотроги, «принадлежат императору», и весь сказ. А у этой парочки каждую ночь кошачьи концерты, даже завидно…

И что особенно задевает — императрица, как видно, взяла их к себе в качестве любимчиков: однажды даже навещала, сюсюкала с младенцами… Этот парень позволяет себе говорить с ней так свободно, будто это обычная женщина! Возвратившись к себе в Павильон Водяных Часов, он уныло уселся перед гигантским колесом с чашами-черпаками и уставился на журчащую воду, продолжая подогревать свою обиду мрачными мыслями.

Ему пришло в голову, что эти двое, должно быть, как и он, живут здесь тайно. Возможно, они какие-нибудь беглецы и императрица прячет их от Главной инспекции. Тогда забавно будет намекнуть заинтересованным господам, где они скрываются: можно одним ходом и поразвлечься, и отделаться от этих «любимчиков», и подпустить шпильку У-хоу.

Морская Игла уселся строчить анонимный донос на имя префекта Ли.

Несколькими днями позже, когда Умара и Пять Защит сидели вечером, взявшись за руки, среди благоухающих осенних цветов, в саду внезапно появилась сама императрица в сопровождении Немого. Она держалась спокойно, но можно было заметить, что запыхалась от очень быстрой ходьбы, если не от бега.

Императрица — бежала?

— Пять Защит, Умара, вам придется срочно уехать. Люди Главной инспекции сейчас входят в Северные ворота дворца, и идут они за вами, — сказала У-хоу напряженным голосом.

— Но почему?! — воскликнула Умара. — Мы не сделали ничего плохого!

— Кто-то донес на вас, другого объяснения я не вижу. Вы и правда не совершили ничего плохого; в конечном счете вам ничего не грозит, когда префект разберется. Вероятно. Я так думаю. Хотя и не знаю, что написано в доносе. Бывает, что по ошибке и к невинным применяются пытки…

Пять Защит вздрогнул, глядя на Умару. Он беспомощно обернулся к У-хоу, но быстро собрался с мыслями:

— Дорогая, нам нужно уходить, ее величество права!

— Но разве мы не сможем укрыться где-нибудь здесь? — жалобно спросила Умара. — Разве во дворце не найдется укромного уголка?

— Даже не думайте! Раз людей префекта впустили во дворец — вообще-то, это запретная для них земля, — значит, мои враги очень рады воспользоваться этим случаем. Все закоулки покажут и подскажут… да еще и сами проведут. — У-хоу раздраженно поправила прическу. — Уходите не только из дворца, но и из города. А лучше — из Китая, за пределы Великой стены. Не обнаружив вас здесь, все немедленно уверятся, что тут были шпионы!

— За пределы Великой стены? — Молодая несторианка не верила своим ушам. — Нам пришлось приложить столько сил, чтобы добраться сюда…

Такой поворот событий показался ей крушением всех планов. Ведь отсюда было уже рукой подать до Лояна — они думали, надо только дождаться, пока У-хоу уговорит настоятеля…

— Но нам некуда идти… — в отчаянии сказал Пять Защит. — Разве что вернуться в страну Бод, где мне дали этих детей.

Это была грустная шутка, но императрица радостно откликнулась:

— Отличная мысль! Ступайте в Самье! Когда все уляжется, я пришлю к вам гонца, и вы сможете вернуться. А пока вы будете находиться там, я постараюсь получить прощение Безупречной Пустоты для тебя, Пять Защит.

— А Небесные Дети?! — ахнула Умара. — Для них это слишком — совершить еще одно дальнее путешествие!

— У вас нет времени брать их с собой, да и незачем. Они останутся здесь. Я все устрою! Тут, при дворе, полным-полно нянек и воспитательниц. С детьми будут обращаться, как с настоящими принцами. Доверьтесь мне и ни о чем не беспокойтесь, — сказала императрица.

В тот момент, когда У-хоу уже собралась уходить, Умара не удержалась еще от одного вопроса:

— Ваше величество, почему вы позволили издать тот указ, запрещающий отправление несторианского культа в Китайской империи, в то время как манихеям такое право предоставлено?

— Дуньхуан в прошлом месяце был разграблен тюрками, все буддийские монастыри уничтожены. Известно, что причина — смута, устроенная несторианскими монахами. После такого события я ничего не могла сделать, — отрезала У-хоу, выходя из Павильона Наслаждений.

Они наспех собрали сумку, на прощанье прикоснулись к малышам и вышли. Пять Защит вел с собой Лапику: как кормилица она больше не была нужна, а он опасался, что без них собака не захочет никого подпускать к детям и ее попросту убьют. Он подумал также, что Лапика должна помнить дорогу до Самье и не даст им сбиться с пути. А чтобы не залаяла некстати, он надел на нее красивый намордник, подарок У-хоу.

Немой, оставшийся у порога после ухода своей госпожи, поторапливал их жестами и помог собраться: обойдя комнату, пошвырял к ногам Пяти Защит вещи, которые стоило взять с собой, затем кинул туда же кошель с монетами. Затем он быстро и бесшумно повел их укромными дорожками и двориками, где обычно ходила только обслуга. Но и ее они не встретили: гигант отлично знал распорядок дня всех дворцовых служб. Немой вывел их через незаметную калитку на противоположной от Северных ворот стороне. Охранник даже не шелохнулся, предпочтя «не замечать» страшного монгола.

Когда они отошли порядочно и несколько раз свернули на перекрестках, с Лапики сняли раздражавший ее намордник, и она потрусила веселее. В отличие от Нефритовой Луны и Луча Света до них, парочке удалось быстро и без осложнений миновать заставу на выходе из города — Главная инспекция не давала приказа разыскивать беглецов.

Вскоре совсем стемнело, заморосил дождик, дорога сделалась скользкой. Пришлось искать хоть какой-нибудь постоялый двор для ночлега. Попался бедный и грязный. Та ночь была первой со времени прибытия в столицу, когда они не занимались любовью.

В общий зал проникал отвратительный запах пропотевших козьих шкур, которыми был застелен пол соседней комнаты, служившей спальней; там вповалку лежали люди. Найти свободное место оказалось непросто. Юные влюбленные тесно прижались друг к другу, словно это могло оградить их от внешнего мира, а собака устроилась у них в ногах. На следующее утро они без малейших сожалений покинули постоялый двор, надеясь, что в будущем им удастся находить более приятные места для ночлега.

Осень окрасила кроны деревьев в разнообразные оттенки золотого и красного, какие в природе трудно найти в иное время года.

Пять Защит решил, что им следует избегать людных мест на случай, если их станут разыскивать, и уклонился от Шелкового пути к югу. Здесь проходила менее известная дорога на запад. Она пересекала горный массив Эмейхан, включала множество подвесных мостов над глубокими ущельями, переправы через реки Синюю и Меконг. Толстый кошелек до определенного момента позволял не идти пешком, но, начиная с предгорий Тибета, продолжать путешествие им пришлось на собственных ногах: в нужную сторону вели только пешие тропы.

Порой им случалось отдохнуть в строении, называемом на Тибете табкан, — оно служило и жильем, и кухней, а в глубине обычно была устроена ниша, в которой находилась небольшая статуэтка Авалокитешвары. Гостей угощали лучшими яствами, доступными тибетцам: яйцами, молоком яка, жареной ячменной мукой с кусочками копченого мяса. После еды подавали непременный тибетский чай, заваренный на том же молоке яка и приправленный солью и бараньим жиром.

Пять Защит научил Умару особому шагу паломников: размеренному, ровному, слегка пружинистому. Так расходовалось меньше сил, ноги не болели от ходьбы и можно было совершать длинные переходы. Спать под открытым небом на высокогорье казалось нелегким делом — по ночам подмораживало, но лохматая Лапика оказалась отличной грелкой.

Местные жители попадались все реже и реже. Вокруг — только небо и горы.