Тысяча кораблей

Глава 14 Лаодамия

Даже в такую рань Филаку изнурял зной. В этом фессалийском городке, расположенном между Пагасейским заливом на востоке и Фтиотидскими горами на юге и западе, всегда стояла жара. Солнце в маленьком царстве Протесилая палило столь безжалостно, что деревья не могли отрастить высокие пышные кроны и давали лишь скудную, почти бесполезную тень. Далекие горы вздымались острыми зубцами, и Лаодамия часто жалела, что не может скакать по ним, как коза: наверху, где деревья росли гуще, наверняка прохладнее. Теперь же она ощущала, как у нее на висках и в подколенных впадинах выступает пот. В детстве родители рассказывали ей на ночь сказки, и одна, особенно врезавшаяся девочке в память, повествовала о солнечном боге Гелиосе, который каждый день останавливается прямо над Филакой, чтобы дать отдых лошадям.

Лаодамия, петляя, спускалась из дворца к городским стенам, на дорогу, которая вела от Филаки к морю. Там она будет ждать каждый день, пока не прибудут моряки и торговцы, направляющиеся в глубь страны. Сколько дней нужно, чтобы доплыть от Трои до Фессалии? Миновать остров Лемнос, затем пересечь мрачное Эгейское море и, обогнув побережье Эвбеи, войти в Пагасейский залив. Весь этот путь запечатлелся у нее в голове, потому что в течение нескольких дней перед отъездом Протесилай твердил лишь о том, как будет добираться домой.

— Не реви, маленькая царица, сказал он, когда слезы у Лаодамии хлынули таким потоком, что она боялась захлебнуться в них. Муж протянул руку с длинными изящными пальцами, созданными скорее для лиры, чем для меча, и осторожно вытер влагу со щек жены. — Я вернусь раньше, чем ты успеешь по мне соскучиться. Обещаю.

И Лаодамия кивнула, будто поверила ему.

— Ты должен пообещать мне кое-что еще, — попросила она.

— Все, что угодно.

— Пообещай, что не будешь первым, — сказала Лаодамия.

Красивый лоб Протесилая, в который она влюбилась с первого же дня, пересекла едва заметная складка меж бровей — единственный признак замешательства мужа. Его губы продолжали шептать ласковые, успокаивающие слова, точно он унимал испуганную лошадь.

— Я серьезно! — Царица хотела потребовать, чтобы Протесилай перестал гладить ее руки и прислушался к словам. Но на его золотистой коже мерцали отблески факелов, и Лаодамия обнаружила, что сама едва обращает внимание на собственные речи. — Пускай во время высадки у Трои твой корабль отстанет от других. Не швартуйся первым.

— Я сомневаюсь, что буду стоять у кормила, любовь моя, — возразил Протесилай и тут же почувствовал, как напряглась жена. — Но я попрошу кормчего не спешить. Отвлеку его разговорами о морских чудовищах и водоворотах.

— Ты не принимаешь меня всерьез, — посетовала Лаодамия. Она попыталась вырвать руку из ладоней мужа, чтобы заставить его слушаться, но не смогла. Она жаждала его ласк, даже когда он уже прикасался к ней. — Пусть остальные сойдут на землю вперед тебя. Все сложится хорошо, если ты на высадке с судна просто отойдешь в сторонку и пропустишь кого-нибудь вперед.

— Но ведь чем скорее я сойду с корабля, — попытался спорить царь, — тем скорее вернусь на него, а значит, и к тебе.

— Нет! Нет, прошу тебя! Дело совсем не в этом. Ты не можешь покинуть судно первым, не можешь!

У Лаодамии снова хлынули слезы.

Протесилай терпеливо улыбнулся и взъерошил супруге волосы.

— Я же сказал: не реви, маленькая царица. Пожалуйста, перестань.

По меркам других дворцов их спальня, без сомнения, не была ни просторной, ни роскошной. И царство было маленькое, и дворец, и сама Лаодамия тоже была миниатюрной. Вернее, маленькой, смеялся Протесилай. Он часто говорил, что женился бы на ней, даже не будь она красавицей, потому что в его доме с низкими потолками поместится только такая царица. Но толстые стены сохраняли прохладу во дворце — единственном прохладном месте в их небольшом знойном городке. И царь с царицей могли украсить спальню одеялами и факелами, пока остальное царство изнемогало в лучах вечернего солнца. Больше, чем где бы то ни было, Лаодамия любила бывать именно здесь, в этой уединенной комнате, в объятиях мужа.

Но когда женихов Елены призвали прибыть на кораблях в Авлиду, маленькое и совершенное счастье Лаодамии начало рушиться. Конечно, она знала, что некогда Протесилай просил руки Елены. Это было еще до их знакомства, и Лаодамия ничуть не ревновала. Но — о, лучше бы он этого не делал! Ибо все женихи поклялись вернуть Елену — если она когда-нибудь исчезнет — тому из них, кого она назовет своим супругом. Иначе красавица вообще не смогла бы выйти замуж: каждый из греческих царей желал, чтобы она принадлежала ему. При таком множестве претендентов последствия неизбежны.

Человек, который в конце концов похитил Елену, не был греком и не давал никаких обещаний. Однако клятву, связавшую мужа Лаодамии, нельзя было нарушать. Поэтому, когда Елена сбежала с троянским царевичем, Протесилай получил приказ присоединиться к греческим собратьям и вступить в войну за ее возвращение. Из-за того, что спартанский царь лишился своей царицы, сотни других цариц потеряли своих мужей. И Лаодамия негодовала на греков ничуть не меньше, чем на троянцев. Она очень мало просила в жизни: лишь бы муж принадлежал ей, был в безопасности и оставался рядом.

Однако ни одному из ее желаний не суждено было исполниться. Лаодамия поняла это в тот же миг, как все случилось, за несколько дней до прибытия гонца с вестями, которых царица боялась больше всего на свете. Она знала, что так будет, подумалось ей, еще до того, как смогла выразить свой страх словами. В ту самую минуту, как Лаодамия впервые увидела Протесилая, она каким-то образом ощутила, что потеряет его. Ей вспомнилось, какие противоречивые чувства она испытала, когда отец представил их друг другу: сильнейшая привязанность с первого взгляда вкупе с отчаянным предвидением беды.

То же чувство посетило ее, когда она в последний раз закрыла глаза в объятиях мужа, придя к кораблю, чтобы попрощаться с Протесилаем. И снова Лаодамия умоляла его остерегаться песчаного побережья Трои, быть последним, предпоследним, каким угодно по счету, только не первым греком, ступившим на чужую землю. Она прятала от мужа слезы, чтобы он мог увезти с собой ее улыбку. Но как только она сочла, что Протесилай больше не видит ее, царица безутешно разрыдалась. Она следила за фигурой мужа, пока не перестала различать его, а затем следила за кораблем, пока тот не превратился в точку. И все же она была не в силах покинуть берег — настолько сильным было ощущение, что, стоит ей отвернуться от океана, она отвернется и от своего счастья. В конце концов рабы отвели царицу обратно во дворец, и служанка поддерживала ее за талию, чтобы та не упала, споткнувшись, ибо глаза Лаодамии застилали слезы. Бедная девушка не видела, что госпожа уже рухнула и никогда больше не поднимется.

Родители утешали дочь: Протесилай вернется, расстояние не так уж велико, море спокойно. Как выяснилось, слишком спокойно. Через несколько дней после отбытия из Фессалии Протесилай прислал весточку, что он вместе с остальными греками находится в Авлиде. Из-за штиля флот не мог отплыть, и Лаодамия начала тешить себя надеждой, что поход не состоится и муж вернется домой. Что постоянно тревоживший ее образ — стоящие на носу корабля красивые ноги с длинными пальцами, левая впереди правой, — это видение высадки Протесилая на фессалийском побережье, а не его гибели под Троей. Лаодамия могла рассмотреть мельчайшие подробности фигуры мужа: колени слегка согнуты, словно в танце, вес тела с рассчитанной точностью переносится вперед.

Но она, разумеется, понимала, что надежды нет. Наконец предводитель похода Агамемнон совершил некое злодеяние, чтобы умилостивить богов и вернуть ветер в паруса греческих кораблей. Флот отплыл, в чем Лаодамия никогда не сомневалась. Греки благополучно добрались до Трои, и ее муж, ее возлюбленный, так отчаянно рвавшийся в бой, чтобы поскорее вернуться к своей маленькой царице, спрыгнул с корабля на прибрежное мелководье. Троянцы уже ждали греков, но Протесилай не был трусом. Лаодамия и не догадывалась (пока не прибыл гонец с ужасной вестью), что муж был храбрым воином. Спроси ее кто-нибудь об этом, она бы ответила: да, конечно. Но столь же гордо она ответила бы на вопрос, умеет ли Протесилай летать. Для нее не было отрадой услышать, что муж ее бесстрашен и мастерски владеет копьем и мечом. Лаодамия предпочла бы, чтобы он, дрожа, прятался за супружеским ложем, отказываясь идти на войну. «Разве можно любить труса?»- заметила при ней однажды какая-то женщина. Царица Филаки знала ответ: можно, если иначе придется любить мертвеца.

Но хотя Лаодамия не находила утешения в храбрости мужа, она понимала, что остальные не разделяют ее чувств. Граждане гордились своим покойным царем. Они сидели под выгоревшими на солнце льняными навесами и рассказывали друг другу о подвигах Протесилая. Он спрыгнул с борта раньше всех греков и убил троих, нет, четверых троянцев еще до того, как причалили корабли мирмидонян. Царя мирмидонян называли быстроногим Ахиллом, но царь Филаки оказался куца проворнее. Как похвалялись своим правителем горожане! Лаодамии об этом рассказали рабы, которые надеялись облегчить страдания царицы. И ведь мужа ее убил не обычный троянец, а сам Гектор, любимый сын Приама, царя варваров! Говорили, что он сложён как бык. Высокий, сильный царевич сражался, защищая родной город. Все соглашались, что человек, который обороняет самое дорогое, сражается отчаяннее захватчика. Именно такой герой понадобился, чтобы сразить молодого царя Филаки и сделать его первым павшим греком.

После того как до Лаодамии дошло известие о смерти мужа, она не знала, что делать. Женщина рвала на себе одежду и волосы, ибо понимала, что от нее этого ждут. Она раздирала кожу острыми ногтями, которыми в минуты наслаждения царапала спину мужа, и, нанося себе раны, испытывала облегчение. Телесные страдания были лишь слабым отражением того, что она чувствовала, но даже слабое отражение лучше, чем ничего. Однако следовавшей за травмами тупой боли было недостаточно. Раны заживали, но не душа. Не в силах больше выносить разговоры родителей, друзей и прислуги, Лаодамия все чаще и чаще спускалась по петляющей дороге в восточную часть города, где сидела под чахлым деревцом и никого не ждала, ибо ей уже не нужны были никакие вести.

Жители Филаки каждый день оставляли царицу наедине с ее горем, но однажды кузнец, чья кузница находилась напротив того деревца, не выдержал. Могучий великан с огромными, почерневшими от копоти руками и большим животом, стянутым ремнем дубленой кожи, он наблюдал за царицей, сидевшей перед кузницей с того дня, как царь отбыл в чужие края. Кузнец не считал себя человеком чувствительным: он ковал для царя наконечники копий и знал, что творится на поле боя. Но печаль, которую, словно смрад, источала царица, заставляя прохожих отворачиваться и спешить мимо, даже когда было слишком жарко, чтобы куда-то спешить, не вызывала у кузнеца неприязни. Скорее, напоминала ему о жене, когда та через несколько месяцев после вторых родов потеряла ребенка. Младенец спал урывками, частенько плакал, а однажды утром, проснувшись, они увидели, что он лежит в своей люльке уже похолодевший. Не было никаких признаков недуга или увечья; младенец казался совершенным. Мертвый он выглядел красивее, чем живой, потому что раньше вечно хватал ртом воздух. Кузнец взял дитя и похоронил его в могиле, которую сам выкопал. Жена несколько дней не могла говорить. Кузнец попытался напомнить ей, что у них уже есть сын-несмышленыш, ковыляющий вокруг ножек стула и дергающий мать за юбки, и что наверняка будут еще дети. Но горе встало перед женой, точно неподвижная глыба, которую она не могла обойти. Женщина побледнела и осунулась от безвылазного сидения дома, и через день-два муж стал каждое утро уводить сына за угол, в кузницу, поскольку понял: раз жена не ест сама, то и малыша не кормит. Кузнец умолял своих сестер и невесток поговорить с ней, но никто не сумел достучаться до бедняжки. Через месяц после смерти ребенка кузнец схоронил жену.

Кузнец был хороший человек, он мог обеспечить семью, поэтому не прошло и года, как он снова женился. Вторая жена, пышнобедрая хохотушка, была десятью годами моложе, и скоро у них народилось пятеро детей. Новая супруга относилась к пасынку в точности так же, как к родным детям, и потому у кузнеца порой перехватывало горло, когда он говорил о ней. Его друзья хохотали и язвительно поднимали кубки при виде исполина, который не в силах справиться с собственными чувствами, но насмешки не были жестокими.

Каждое утро кузнец наблюдал, как Лаодамия идет к своему деревцу. И каждый вечер, выполнив дневные заказы, брался за особую работу. Раньше он был небогат, но ныне сбыл немало оружия грекам, воевавшим с Троей. И у него остался большой кусок бронзы, лежавший без дела, так как привезли его уже после отплытия войска. Жена не жаловалась, когда он возвращался домой позже обычного, и не расспрашивала, что́ задержало его в кузнице. Вместо этого она втирала оливковое масло в красные рубцы у него под мышками и под ремнем, там, где соленый пот выжег кожу.

Спустя два месяца после того, как царь Филаки вышел в Пагасейский залив, кузнец, выковывая поножи, неожиданно для себя обнаружил, что ждет не дождется прихода маленькой царицы. Он на своем веку изготовил столько доспехов, что работал не глядя. Поножи придутся хозяину в самый раз, когда тот завтра приладит их к икрам.

Когда Лаодамия наконец явилась и заняла привычное место под деревцом, кузнец в последний раз подумал, правильно ли он поступает. Но ее тщедушное тельце так исхудало, что он не вытерпел. Богатырь медленно приблизился к царице, потому что, сознавая свою дородность, не хотел ее испугать.

— Госпожа, — произнес кузнец, слегка склонив голову. Он чувствовал себя глупо и надеялся, что сейчас довольно рано и соседи, еще занятые собственными делами, ничего не заметят.

Лаодамия не подала виду, что услышала. Кузнец присел перед ней на корточки.

— Госпожа! — повторил он.

Царица перевела взгляд, чтобы посмотреть, что за огромная глыба к ней подкатилась, и с изумлением обнаружила, что перед ней стоит мужчина.

— Я ничем не могу помочь, — промолвила Лаодамия. Чего бы он ни просил — еды, воды, — у нее ничего не было. Как не было и душевных сил, чтобы найти провизию для этого человека. — Прости меня. Я не могу помочь.

Их взгляды встретились, и кузнец снова увидел всю глубину страданий своей первой жены. Он не сумел спасти Филоному, но эту девочку обязательно спасет.

— Мне не нужна твоя помощь, царица, — возразил великан.

Лаодамия едва не улыбнулась, услышав это обращение: так называл ее Протесилай в супружеской спальне.

— Пойдем со мной, — сказал кузнец, и царица растерянно взглянула на него.

Мужчина протянул могучую руку, и она вложила в нее свою ладонь, словно он был отцом, а она — маленькой дочерью. Кузнец повел ее по грязной дороге, обходя колеи, оставленные телегами, груженными мрамором и простым камнем.

— Теперь сюда.

Исполин потянул ее в кузницу, которую от улицы отделяли лишь невысокие загородки. Лаодамия последовала за незнакомцем мимо висевших на стене мехов из телячьей кожи, отполированных до блеска потом кузнеца. За потрепанной наковальней и кучей маленьких острых наконечников копий, которые кузнец изготовил из лома, оставшегося после работы над более крупными изделиями, находился дверной проем, ведущий в кладовую. Глазам Лаодамии потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к полумраку, после чего она увидела щербатые горшки и треснувшие котлы, ожидавшие, когда их снова накалят и починят.

За всем этим хламом, в самом дальнем углу, лежала огромная груда материи. Нет, не груда, поняла царица, а один большой кусок ткани, прикрывающий крупный предмет, выше ее ростом.

— Примешь подарок от чужака? — спросил кузнец и одним махом сорвал ткань.

У Лаодамии мгновенно вышел весь воздух из легких, и они сжались, точно мехи, висевшие за дверью. Ибо перед ней стоял Протесилай. Царица не чуяла ног, она видела лишь собственную руку, которую протянула, чтобы коснуться прекрасного лица мужа. Бронза была теплой на ощупь, словно под ней струилась горячая кровь Протесилая. Лаодамия открыла рот, но слов у нее не нашлось.

— Я искренне сожалею о том, что ты потеряла, — подал голос кузнец. — Если твоя милость пожелает, я переправлю статую во дворец, когда тебе будет угодно.

Лаодамия кивнула:

— Да. Да.

Кузнец посмотрел на нее и встряхнул ткань, чтобы снова прикрыть работу.

— Нет! — закричала царица. — Прошу тебя, не надо. — Она обвила статую руками и крепко сжала в объятиях.

Кузнец улыбнулся:

— Не волнуйся. Мои парни скоро будут здесь. Если хочешь, можешь остаться и сопровождать их, когда они повезут ее к тебе.

— Его, — поправила она. — Спасибо. Я так и сделаю.

В последующие дни и месяцы Лаодамия не спускала глаз с бронзового мужа. Царица отказывалась есть и пить в отсутствие статуи, и никто не мог заставить ее покинуть спальню. Родители начали тревожиться, что так их дочь долго не протянет. Рабы называли ее олицетворением трагедии, но по прошествии времени начали презирать женщину, которая не сумела смириться со смертью супруга и снова выйти замуж. Она была еще достаточно молода, чтобы зачать детей с другим.

Родители пытались урезонить дочь, а когда уговоры не возымели действия, решили поступить по собственному разумению. Однажды ночью они дождались, пока Лаодамия уснет, и приказали рабам вынести из спальни бронзового Протесилая. Царица проснулась и обнаружила, что статую сжигают на погребальном костре вместо тела, которое так и не вернулось в Грецию. Женщина издала надтреснутый вопль и бросилась в огонь.

Боги увидели это и, как ни странно, сжалились над несчастной. Когда отец схватил Лаодамию и потащил обратно в спальню, заперев для ее же безопасности, боги отправили Гермеса на переговоры с владыкой подземного царства. В первый и последний раз Аид согласился исполнить их просьбу. Рыдая в мокрую от слез подушку, Лаодамия вдруг ощутила прикосновение теплой руки к спине.

— Тише, маленькая царица, не реви, — сказал ей муж. И она наконец перестала рыдать.

Супруги провели вместе всего день, прежде чем терпение Аида иссякло, и Протесилай вернулся в чертоги мертвых. Не в силах жить без того, кого уже однажды потеряла, Лаодамия сделала из простыни петлю и последовала за мужем. Боги отметили ее преданность, и когда жители Филаки построили царю и царице храм, боги улыбались их молитвам.