Аритмия

Глава 14. Запрещенный прием

Ночь выдается та еще… От родителей получаю, что называется, по полной программе. Выслушиваю полуторачасовую лекцию на тему своего девиантного поведения, а также… Во-первых, лишаюсь телефона и своего старенького ноутбука. Во-вторых, литературы, взятой из библиотеки, и в-третьих, разумеется, билета в Санкт-Петербург.

Эту несостоявшуюся поездку я горько оплакиваю до самого рассвета. Знала, конечно, что так будет, но, как говорится, надежда умирает последней. Что в итоге и случилось…

Расстроенная, разбитая и совершенно не выспавшаяся отказываюсь от завтрака и собираюсь в гимназию. Форма, портфель, сменка, быстрый равнодушный взгляд в зеркало.

— Время, Дарина, — отец недовольно показывает на часы.

— Иду уже.

Надеваю куртку, обуваюсь и снимаю с крючка связку своих ключей. Выхожу из квартиры вслед за отцом. С тоской замечаю, что мама не идет провожать нас и не желает мне хорошего дня, как бывало обычно.

После вчерашнего она со мной не разговаривает. Объявила самый настоящий бойкот, упрекнув в том, что я, цитирую: «капитально подорвала ее доверие».

Ох, и видели бы вы ее взгляд! Внимательный, острый, выражающий недоумение и вместе с тем самое настоящее осуждение. Сколько нового я о себе узнала! Мама в этот раз не поскупилась на обидные слова, задержавшись в моей комнате еще на добрых полчаса.

Я смиренно слушала, а она роняла слезы, сетуя и на новый город, и на новую школу, и на мальчика, с которым я (якобы) имела неосторожность связаться.

«Дожили! Шляешься по чужим квартирам! Без белья домой приходишь в ночь! Я не узнаю тебя!»

И все в таком духе.

Обидно. Но заслужила. Я прекрасно понимаю ее реакцию, ведь со стороны мое поведение и правда выглядит отвратительно.

— Давай чуть быстрее, — торопит меня папа, пока я уныло спускаюсь по ступенькам.

— Успею, еще целый час до начала занятий, — бормочу себе под нос.

— Я не успею, — недовольно бросает через плечо.

— Не поняла… — гипнотизирую взглядом его спину.

— Прибавь шагу, Дарина!

Все становится ясно уже совсем скоро, а если точнее, к тому моменту, как мы оказываемся на одной остановке и в одном автобусе. Это притом, что отцу на работу надо бы в другую сторону. Понимаете, да?

— Ты меня до школы провожать собираешься? — все-таки имею наглость спросить.

— Теперь туда и обратно либо со мной, либо с матерью. Это ясно? — отвечает, не отрывая хмурого взгляда от газеты, купленной в киоске.

— Ясно.

Да уж… В десятом классе приходить под родительским конвоем в школу — это самый настоящий позор.

Сникаю еще больше и прислоняюсь лбом к прохладному стеклу.

А может надо было рассказать родителям правду? О том, что один садист закрыл меня в шкафу, а второй — решил не выпускать оттуда до утра?

Вот только вряд ли родители поверили бы. Особенно если взять во внимание постыдную историю, которую поведал отец. Про телефонный звонок, нетрудно догадаться, кем совершенный…

И снова злость накатывает со страшной силой. Мне, вообще-то, не свойственны приступы гнева и ярости, но, клянусь, за вот эти грязные небылицы хочется выдрать Яну язык. Он ведь намеренно сделал это, в очередной раз продемонстрировав гнилую сторону своей души.

Ну что за человек такой!

Вспоминаю наш диалог и раздражаюсь лишь сильнее. Потому что понимаю: мои попытки раскопать в нем что-то хорошее и стоящее лишь усложняют мне жизнь. Честно, за тот месяц, что мы игнорировали друг друга, можно было бы, наверное, справиться с собой и своими неоднозначными чувствами, но… К несчастью, за этот период я обнаружила ряд веских и неопровержимых доказательств. Доказательств того, что мрачный Ян не честен со мной. И с собой, похоже, тоже…

— Идем, — голос отца выдергивает меня из плена неспокойных мыслей.

Поднимаюсь со своего места и тяжко вздыхаю. Надеюсь, он не собирается провожать меня прямо до КПП.

— Сколько у тебя сегодня уроков? — холодно интересуется, пока мы идем по аллее, усыпанной мокрыми листьями.

— Восемь, если считать с факультативом по английскому. В четыре тридцать волейбол.

— В шесть за тобой придет мать, — сообщает, бросив очередной взгляд на часы.

— Пап… пожалуйста, давайте без этого. Обещаю, я буду приходить вовремя, — предпринимаю попытку смягчить наказание.

— Это не обсуждается, — бескомпромиссно отрезает он. — Доверия к тебе больше нет.

До пункта КПП доходим в полном молчании. Уже собираюсь в очередной раз извиниться и попрощаться, но, к моему ужасу, отец отдает охраннику в окошко свой паспорт, а это может означать только одно — он идет в школу со мной.

— Ты к Элеоноре Андреевне? — догадываюсь я.

Игнорирует мой вопрос. Забирает документ и проходит через турникет.

Думаю, хочет сообщить моему классному руководителю весть о том, что я не еду в Питер.

Двор пересекаем быстро, но меня не покидает ощущение того, что все происходит очень медленно.

— Пап, в раздевалке куртку оставлю и покажу, куда идти, — расстроенно говорю я.

Можно делать вид, что я не замечаю насмешливые взгляды своих одноклассников, но черт… я же вижу, как они перешептываются, глядя на нас.

— Нам на второй этаж, — киваю в сторону лестницы, наблюдая за тем, как отец справляется с бахилами.

— Пельш сказала, что спустится меня встретить. Иди на занятия.

— Дашкет!

Вот только его мне сейчас для полного счастья не хватало!

Резко оборачиваюсь.

Беркутов неминуемо направляется прямо ко мне.

Черт.

— Надо поговорить.

— Не хочу я с тобой разговаривать. Уходи, — прошу, когда он останавливается напротив.

— Даш…

— Уходи, Рома.

С нажимом. Еще и глазами «красноречиво» стреляю.

Слепой, что ли? Не понимает, что наш диалог ну совсем ни к месту?!

— Даш, да послушай… — касается моей руки, но я спешу отстраниться, опасаясь того, что может подумать родитель.

— Не хочу разговаривать, — повторяю жестче. Практически по слогам. — Ни сейчас, ни потом.

— Я хочу, — слышу за спиной голос отца.

— Пааап…

— Значит так, — сгребает кулаком свитер парня и рывком тянет на себя. — Чтобы я тебя рядом со своей дочерью не видел!

— Пааап, пожалуйста, отпусти его! — пытаюсь влезть между ними.

— Вообще не отсвечивай рядом с ней!

Беркутов хмурится, но молчит.

— Ты понял меня, Рома? — нависает над одноклассником грозовой тучей.

— Я виноват, признаю, — парень примирительно поднимает ладони вверх. — Простите, как вас по имени-отчеству?

Рома, замолчи…

Неизвестно ведь, что выдаст.

— Мое имя и отчество тебе знать ни к чему, — взгляд отца темнеет. — Познакомиться ты можешь только с моими ботинками.

— Пааап, перестань, прошу. На нас же все смотрят!

Сердце колотится в груди как сумасшедшее, и я начинаю паниковать, ведь никогда не попадала в ситуацию, подобную этой.

— Немедленно отпустите ребенка! Вы слышите?! — громко требует появившаяся из ниоткуда Венера Львовна, наш методист по учебной части.

— Ребенка! — фыркает отец, разжимая кулак. — Я предупредил. Не приближайся к ней.

Замечаю столпившихся на первом этаже зевак и чувствую, как от стыда начинают рдеть щеки.

— Я понял, — мрачно отзывается мальчишка.

— Надеюсь.

— Элеонора Андреевна, ваш родитель? Немедленно успокойте и разберитесь в ситуации, — инструктирует моего перепуганного классного руководителя Венера.

— Да, конечно. Давайте пройдем в мой кабинет. Дарина, а ты на урок, — строго командует она, окинув меня обеспокоенным взором.

Спешу покинуть «сцену», оставляя позади всех участников конфликта. Ситуация вышла очень неприятная. Даже не ожидала, что папа может устроить такое на глазах у всех.

Присаживаюсь на свободный пуфик, один из тех, что стоят в рекреации. Закрываю лицо ладонями. Хочется разрыдаться, но я себе этого не позволяю. Так и сижу какое-то время, до тех пор, пока более-менее не успокаиваюсь.

Хорошо хоть у Беркутова хватило выдержки и интеллекта все это молча проглотить! Еще драки не хватало!

Встаю, расправляю юбку, делаю глубокий вдох. Поднимаюсь по лестнице на третий этаж, пересекаю стеклянный переход и сворачиваю направо. Там в дальней части коридора ожидают звонка мои «дружелюбные» одноклассники.

— Ну твой батя дает! — при виде меня смеется верзила Пилюгин.

— Чума, — комментирует Бондаренко, уставившись в телефон.

Неужели и заснять кто-то успел?

— А я и думаю, зачем папаша ее за ручку в школу привел. На разборки, оказывается, пришел, — хмыкает Марина Сивова, лениво пожевывая при этом жвачку.

Ну точно… Ее, на пару с Грановской, я видела на КПП.

— Беркута заложила? — спрашивает кто-то.

— Да небось нажаловалась предкам про ночное рандеву.

Уже даже об этом знают… Откуда?

— За своих мы и накостылять не против, — снова, чавкая, отзывается Сивова.

— Вообще ее папаша за рукоприкладство присесть на нары может.

Их язвительные комментарии летят в меня заточенными стрелами, но я стараюсь не обращать на них внимания.

— Заткнитесь уже. Даш, привет, ты как?

Камиль, пожалуй, единственный человек, которого я рада видеть этим утром. Но сейчас, увы, даже с ним я не в состоянии поддерживать непринужденный диалог.

Вкладываю телефон ему в ладонь. Иду дальше. Мне нужно найти исчадье ада, которое я смело могу винить во всех свалившихся на меня бедах.

Цыбин испуганно дергается в сторону. Видимо, взгляд у меня тот еще.

А вот и он… Буквоед проклятый!

Сидит на подоконнике, по привычке уставившись в книгу, и поднимает на меня глаза лишь тогда, когда я подхожу совсем близко.

— Арсеньева… Не задохнулась, значит? — насмешливо произносит он.

— Весело? — интересуюсь, прищуриваясь. — Весело тебе, да?

Равнодушно пожимает плечом и вот тут я не выдерживаю. Потому что внутри все кипит…

Совсем недавно Рома, занимающийся в секции по рукопашному бою, научил меня правильно наносить удар по лицу.

«Дашкет, бей не костяшками, а плоской поверхностью, сжав кулак как можно плотнее прямо перед самим ударом. Воот так, чтобы пальцы образовали эту самую плоскость. И еще… постарайся вложить в хук весь свой вес. Нужно задействовать одновременно руку, плечо, бедро. Наноси удар практически всем телом…»

Что я, собственно, и делаю.

Чей-то возглас. И гробовая тишина, которую нарушает звонок, разрывающий перепонки.

Вот знаете… всего пару секунд, а сколько удовольствия, наряду с болью, ты испытываешь! Восторг и гордость не передать никакими словами. У меня ведь недурно получилось. О чем свидетельствует нецензурная брань за спиной и в край ошеломленное лицо того, кому прилетело.

Ха! Синяк точно будет!

Абрамов явно не ожидал от меня чего-то подобного. Однако, надо отдать ему должное, он, вопреки всему, остается крайне спокойным. Пожалуй, его негодование выдают только излишне напряженные скулы.

Отталкивается от подоконника. Резким движением хватает меня за локоть и тащит в сторону туалета. Я и пикнуть не успеваю, не то, что воспротивиться.

«Бить будет, наверное…» — проносится в голове тревожная мысль.

— Вон пошли, — командует одиннадцатиклассницам, прихорашивающимся у зеркала.

Те, растерянно хлопая накрашенными ресницами, спешат исполнить его «просьбу».

Ладно, признаю, вот теперь становится страшно. Потому что мы с ним остаемся наедине. Еще и второй звонок звенит, оповещая о том, что сюда однозначно никто не войдет, ведь опаздывать на уроки нельзя. Жесткая система штрафов от учителей работает на отлично. Единожды рискнувший задержаться больше никогда не захочет этого повторить.

— Значит… руки распустить решила? — мрачно ухмыляется, прижимая меня к холодной зеркальной стене. — Я ведь себе тоже подобное могу позволить.

Сгребает пальцами ворот моей блузки и дергает на себя. Да так резко, что ткань жалобно трещит.

— Только попробуй, — отчаянно цепляюсь за его руку.

— Попробую, обязательно, — обещает он, опасно сверкнув глазами, на дне которых пляшут самые настоящие бесы.

Даже думать не хочу на тему того, что конкретно он имеет ввиду.

— Дрожишь. Краснеешь… — откровенно забавляясь, принимается комментировать вслух мое состояние. — Понимаешь да, о чем речь?

Излишне внимательно рассматривает мое пылающее лицо.

Ничегошеньки я не понимаю. Расстояние между нами не позволяет. Мозги мои не соображают от слова совсем. Слишком я напугана и взволнована одновременно. Он ведь не просто смотрит.

Его пальцы с нажимом скользят вдоль горла и вверх. Властным жестом зарываются в волосы, причиняя боль.

Вот он опускает голову, и мы теперь еще ближе друг к другу.

Это, черт возьми, так будоражит…

Его странный, обжигающий кожу взгляд задерживается на моих полуоткрытых губах. Всего на пару секунд, но это так переживательно, что я даже дышать перестаю.

Во рту мгновенно пересыхает, сердце отчего-то сбивается с ритма, а мелкие волоски на теле встают дыбом.

Все это сейчас так не вовремя! Отвлекает и сбивает с толку!

— Я устрою тебе персональный ад, уж больно настойчиво просишь… — угрожая, зло цедит он.

— Буду ждать с нетерпением, — нахожу в себе смелость ответить. — Тебе одному в своем котле вариться скучно, вот ты и пытаешься затащить туда всех вокруг.

— Превращу твою жизнь в кошмар, — игнорируя мои слова, обещает он.

— Охотно верю. Только вряд ли тебе станет от этого легче.

— Ты так считаешь?

— Хочешь знать почему? — демонстративно вскидываю подбородок.

Молчит. Ждет от меня ответа. И больше чем уверена, он ему не понравится.

— Думаю, правда в том, что Великий и Ужасный Ян Абрамов — самый настоящий трус.

Прищуривается.

— Он боится девчонки. Точнее, того, что к ней испытывает…

— Очень громкое заявление, Арсеньева, — произносит насмешливо.

— Да ну? — тоже прищуриваюсь.

Ловким движением извлекаю из рюкзака предмет, который самым наглым образом присвоила себе.

— Пару недель назад ты забыл свои творения в кабинете химии.

И да! Все-таки меняется в лице. Даже бледнеет от нахлынувшей ярости.

Ну еще бы! Это же, судя по всему, святая святых! И не дай Бог, кому-нибудь прикоснуться к этой вещи.

— Кто разрешал брать? — спрашивает колючим, ледяным тоном.

В его скетчбуке много зарисовок, выполненных карандашом, но вот незадача… крайние страниц двадцать посвящены лишь моей скромной персоне. Профиль, анфас. Портрет. Изображения до пояса и в полный рост. Пугающая детализация и сходство. И да, разумеется, я забрала один из рисунков себе. Настолько он мне понравился.

Это было после одного из уроков физкультуры. (Тогда еще погода позволяла проводить занятия на стадионе). Я сидела прямо на мягкой траве, слегка запрокинув голову назад. В наушниках играла музыка, рядом трещал Ромка, а я просто наслаждалась теплыми лучами осеннего солнышка, отчего-то решившего побаловать москвичей.

Если честно, я не встречала художника, который мог бы настолько талантливо перенести на бумагу то, что видит. Он даже мои волосы, развевающиеся на ветру, будто в движении изобразил…

Да, стоит признать, Ян, безусловно, очень талантлив.

— Знаешь, ты так отчаянно стремился убить мой интерес к тебе, что в итоге, именно это и случилось, — разочарованно качаю головой.

Я очень на него обижена. В особенности после вчерашнего.

— Про шары и подарок нарочно солгал. Ты ведь все забрал себе! — храбро выдаю я, грустно улыбнувшись. — К несчастью, у нашего общего друга слишком длинный язык.

Испепеляет меня гневным взглядом. Глаза светятся недобрым огоньком. Как и предполагала, он не в восторге от услышанного.

— Не хочу больше разгадывать ребус по имени Ян Абрамов. А получил ты за дело, так что не смей мне угрожать!

Отцепляю его руку от себя.

— Отойди.

Скетчбук впечатываю ему прямо в грудь и, получив свободу, отталкиваюсь от зеркала.

— Твою книжку, оставленную на подоконнике, я конфискую в качестве морального ущерба, — сообщаю, пока иду в сторону двери. — По твоей милости родители лишили меня даже этого.

Он не говорит мне ни слова в ответ, но я и не ожидаю что-либо от него услышать.

Уже в холле жадно вдыхаю носом воздух и на секунду зажмуриваюсь. Все еще ощущаю кожей его подавляющую энергетику и будто бы чувствую требовательное прикосновение холодных пальцев на своей шее.

Мурашки от него ползут по коже. И это не от страха, нет…

Забираю «Пролетая над гнездом кукушки» с подоконника. Иду в класс. Тихонечко стучу, заглядываю в кабинет.

— Простите за опоздание, Светлана Алексеевна. Могу я войти?

Женщина поджимает губы и раздраженно кивает. Дескать, так и быть, заходи.

Одноклассники пялятся на меня с нескрываемым любопытством.

— А Ян-то где? Жив? — хохотнув, на весь класс интересуется Бондаренко.

— Ян принимал извинения, — раздается за моей спиной.

Я фыркаю и качаю головой.

Размечтался…

— Сели оба! — громогласно приказывает учитель. — В наказание на каникулах будете работать в старой лаборантской. Каждый день.

— У меня другие планы, я еду в Питер, — мне назло издевательски отвечает этот ирод. — Арсеньева отработает за нас обоих. У нее отлично получается отрабатывать.

По классу прокатывается волна смешков, и я, вздохнув, занимаю свое место.

Сволочь.