Аритмия

Глава 72. Желтый дом[23]

Покровский Максим Леонидович встречает меня прямо у ворот психиатрической больницы. Сам он возвращается с обеденного перерыва, и его пунктуальность приятно удивляет. На месте мужчина появляется уже за пять минут до назначенной встречи.

— Здравствуйте! Я…

— Добрый день, Дарина, — здоровается он со мной, улыбнувшись. — Позволю себе пригласить вас в свой кабинет, не возражаете?

— Не возражаю, — отзываюсь тихо, отмечая какой-то странный блеск в его глазах.

А ведь говорят, что все врачи, работающие с психически нездоровыми людьми, тоже «того».

— После вас.

Вместе проходим через контрольно-пропускной пункт. Там, неприветливый, усатый дядечка записывает в журнал данные моего паспорта и уточняет цель визита.

— Девушка со мной, — коротко сообщает ему Покровский, и охранник лениво кивает в ответ.

Молча направляюсь следом за врачом, уже на улице попутно осматривая внушительную территорию больницы, огороженную высоким забором, на верхушках которого поблескивает замысловато скрученная колючая проволока.

— Мороз и солнце, день чудесный! — цитирует Пушкина врач, бодро шагая впереди.

Не разделяю его энтузиазма. Унылые здания и голые деревья — не вызывают во мне столь жизнерадостного настроения. Скорее наоборот. А уж когда попадаем внутрь…

Пока иду за Покровским вдоль длинных коридоров, невольно заостряю внимание на каждой детали. Всматриваюсь в лица тех, кого встречаю на своем пути. Реагирую на каждый звук.

— Мама, — дотронувшись до моей руки, вдруг произносит пожилой мужчина, когда я прохожу мимо него.

— Владимир Геннадьевич, как дела?

— Они снова приходили, Максим Леонидович, — рассказывает тот, пристраиваясь сбоку. — Требуют, чтобы я летел с ними.

Кто «они» и куда предстоит лететь — непонятно.

— Миссия говорят. Никто кроме меня не справится. Надо лететь, полагаете?

— Обсудим чуток позже.

У окна замечаю молодого парня, моего ровесника, наверное. Абсолютно пустой, стеклянный взгляд, бледность кожных покровов и трясущиеся руки, сжимающие старую, замызганную игрушку. Таким я его запомню.

— Нам в это крыло, — сообщает Покровский, указывая налево, и как раз в этот самый момент вдоль стен разносится чей-то жуткий смех. От него мороз по коже. И нет, я не нагнетаю.

Мне действительно здесь очень не по себе. Честно, я не представляю, каково тут находиться с утра до вечера на протяжении года.

— Проходите, — жестом приглашает присесть, когда мы оказываемся в просторном светлом кабинете, ничем не отличающимся от тех, что есть в поликлиниках. — Чай?

— Нет, спасибо, — опускаюсь на стул.

— Конфетку? — подмигивает, застегивая на себе халат.

Отрицательно качаю головой.

— Что ж, тогда давайте по делу, — надевает очки, занимает место напротив и откладывает в сторону стопку каких-то документов, коими захламлен практически весь стол. — Сказать по правде, звонок Яна меня удивил, а уж его просьба побеседовать с вами, и вовсе озадачила.

Молчу, теряясь под его внимательным взглядом. Вцепившись пальцами в пуговицы на куртке, предпринимаю попытку расслабиться, но отчего-то сделать это никак не получается.

— Стало быть, наметился прогресс? — интересуется он.

— Я не знаю.

— Это скорее констатация факта, не вопрос, — улыбается доктор. — Его желание показать вам реальную картину происходящего дорогого стоит. Долгие месяцы разговоры о вас были для нас табу. Сундук под замком.

— Что с ним? — набираюсь наконец мужества и задаю самый главный вопрос. — Я понимаю, что трагедия, произошедшая тринадцать лет назад, повлияла на его психику, но как именно? Вы можете объяснить мне?

— Есть понятие врачебной тайны, но учитывая некоторые обстоятельства, пожалуй, да, могу. Разумеется, не вдаваясь в некоторые подробности, — добавляет, складывая ладони вместе. — Вам страшно? Вы напряжены и скованы.

— Все-таки передо мной врач-психиатр, — бормочу смущенно.

— Психотерапевт, — поправляет меня он, — но да, психиатром я отработал пятнадцать лет своей жизни.

— Простите.

— Ну что вы, извиняться Вам не за что, — отмахивается беззаботно.

— И все-таки, — теперь уже мне любопытно.

— Психиатр занимается лечением психических расстройств посредством медикаментов. Психотерапевт отдает предпочтение терапии, медикаментозное лечение в данном случае является лишь дополнительным методом, — терпеливо разъясняет он. — Зачастую в учреждениях данного типа с пациентами эти врачи работают в паре.

— Ясно.

— Скажите, Дарин, Ян снова был на кладбище? В ночь на тридцать первое.

— Да. Нам с Игорем Владимировичем удалось забрать его оттуда лишь под утро.

Снова от этого эпизода внутренности скручивает. Как вспомню… Снега по колено. Кромешная тьма. Памятники, кресты и он: замерзший, ледяной.

— Плохо, — недовольно поджимает губы.

— Он пил.

Не знаю, можно ли озвучивать это, но тем не менее, говорю, как есть.

— Очень плохо.

— Как он сбежал? — рискую спросить.

— Наш мрачный юноша умеет использовать людей в своих целях, — расплывчато отвечает Покровский. — Но вернемся к теме нашего разговора. Вам знаком термин ПТСР?

— Нет.

Максим Леонидович кивает, постукивая пальцами по столу. Я же в этот момент изучаю его лицо. Осунувшееся. Усталое. Покрытое тонкой сеточкой морщин.

Думаю, тяжело работать в таком месте.

— Посттравматическое стрессовое расстройство, в нашем случае комплексное и перешедшее в хроническую форму, — это тяжелое нарушение психики. Ян не смог справиться с психотравмирующим переживанием. Детский возраст. Сильная привязанность. Потеря близкого человека далась ему тяжело, ведь это произошло на его глазах.

Мое сердце ноет и болит. Дышать невозможно. Горло будто спазмом сдавило.

— Год за годом он анализирует случившееся, снова и снова возвращаясь к пугающим воспоминаниям, — замолкает ненадолго, а потом продолжает. — Диссомния[24], стробоскопические флэшбэки, депрессия, замкнутость, негативные мысли о себе, сепарация от семьи и друзей, снижение эмпатии[25], необоснованная агрессия, эмоциональная «глухота» — то есть состояние, при котором человек полностью или частично утрачивает способность к эмоциональным проявлениям.

Чем больше я слушаю Покровского, тем явственнее ощущаю, что все это действительно про Яна. В особенности про того Яна, которого я встретила три с половиной года назад.

— Описывая динамику переживания травматической ситуации можно выделить четыре стадии. Первая — это отказ восприятия случившегося. Шок. Растерянность. Мы знаем о произошедшем, но не может принять это на эмоциональном уровне.

— Отрицаем?

— Отрицаем и не верим, — кивает он. — Вторая стадия — фаза агрессии и вины. Особо остро ее переживают те, кто имел прямое или косвенное отношение к травмирующему событию и не смог повлиять на его исход.

Конечно Ян относится именно к этой категории.

— Фаза номер три — депрессия. Мы ощущаем чувство отчаяния, беспомощности и одиночества. Боль усиливается день ото дня, теряется смысл жизни. А вот четвертая стадия — фаза исцеления, — его интонация меняется. — Мы принимаем свое прошлое и, что называется, видим свет в конце тоннеля. Но это — модель благополучного протекания дистресса. При посттравматическом стрессовом расстройстве…

— Человек застревает на второй и третьей стадии, — неосознанно перебиваю его я.

— Совершенно верно.

— Почему?

— Причины могут быть различными: интенсивное моральное самобичевание, глубокий эмоциональный кризис, истощение. Или, например, отсутствие поддержки со стороны близких, ведь переживший нервное потрясение, а в особенности ребенок, как никто другой нуждается в любви и заботе. Важно быть рядом, проводить время вместе. Ни в коем случае нельзя винить, осуждать, третировать.

— Скажите, флэшбэки, связанные с пожаром, как часто они проявляются? Это происходит во сне?

— Во сне и наяву. Флэшбэки — наиболее характерный симптом ПТСР. Периодически Ян видит яркие вспышки картинок из прошлого. Эти воспоминания сопровождаются ощущением паники, отчаяния, тревоги и ужаса. По сути он каждый раз переживает трагедию заново. Часто эти приступы сочетаются с нарушениями работы вегетативной нервной системы. Увеличивается частота сердечных сокращений, повышается артериальное давление, развивается мигрень, на коже проступает холодный пот.

«По сути он каждый раз переживает трагедию заново».

Вспоминается пожар в Питере и его состояние в первые минуты после.

— Сейчас это происходит гораздо реже, чем раньше, — уверяет Максим Леонидович, потирая покрасневшую под очками переносицу. — Но нельзя недооценивать тот факт, что Ян, испытывая токсичное чувство вины, находится в состоянии постоянного стресса долгие годы. Это крайне негативно отражается на его ментальном здоровье. Если и дальше так будет продолжаться, то станет только хуже.

— Что вы имеете ввиду?

— Хроническое затяжное расстройство опасно прежде всего для самого индивида. Зависимость: алкогольная или иная. Появление суицидальных наклонностей. Вот чего я боюсь, Дарина.

Нельзя ему пить, говорю же!

— Это ПТСР… Оно вообще лечится? — сглатываю с трудом. Сердце трепыхается за ребрами. Глаза жгут слезы.

— Лечим, — выдыхает Покровский, поднимаясь со своего стула. — Используем комбинированную терапию — сочетание медикаментозных и психотерапевтических методов. Со вторым имеется ряд сложностей. Важно ведь, чтобы сам пациент имел определенный настрой и желание помочь самому себе.

— У Яна такого желания нет?

— Во время пребывания в этих стенах не наблюдалось. Но здесь уж скорее действовали по принципу «не навреди», ибо место у нас весьма специфическое и угнетающее. Альтернативы не было, мы с вами знаем.

— Мне кажется, что Ян сейчас эмоционально нестабилен.

— В чем это проявляется? — хмурится доктор.

— Он ведет себя противоречиво.

— Впадает из крайности в крайность? — уточняет обеспокоенно.

— Да. У него слишком резко меняется настроение. Это… пугает меня, — признаюсь, поколебавшись.

— Естественная реакция.

— Не всегда ясно, что с этим делать.

— Лукавить и скрывать не стану, строить отношения с человеком, имеющим расшатанную психику, крайне непросто.

— Сейчас эта ситуация с Савелием. Я чувствую ответственность…

— Час от часу не легче, но вы поймите, далеко не все зависит от нас.

— Не уверена в том, что смогу справиться, — вырывается из меня прежде, чем я успеваю это обдумать.

Покровский опускает взгляд. Смотрит на пуговицу, зажатую меж моих дрожащих пальцев. На нервной почве я все-таки открутила ее и оторвала от куртки.

— Порой Ян так жесток: отталкивает от себя и может глубоко обидеть…

— Что случалось, наверное, не раз, — пристально глядя мне в глаза, размышляет вслух. — Вы сами-то хорошо себя чувствуете?

Какая проницательность!

— Нормально, — спешу с ответом. Не хватало еще того, чтобы меня здесь закрыли.

— Что ж… — потирает подбородок. — Между нами говоря, помните об одном, никто не вправе вынуждать вас делать то, чего вы не хотите. Крайне важно ощущать в себе силы и ресурсы. Иначе… вместо одного больного на выходе мы получим двоих. Такое на практике — не редкий случай.

У него звонит стационарный телефон, от резкого звука которого, я вздрагиваю. Что, опять же, не укрывается от его внимательного, чуткого взгляда.

— Да, Валерий Петрович, слушаю, — открывает толстый блокнот с потрепанными страницами. — Девин? Это который с биполяркой[26]? Снова разбил лицо о дерево во время прогулки? А, понял. Хорошо. Давай приму, у меня как раз окошко сейчас, — одной рукой придерживает трубку, второй наливает из графина воду в стакан, а затем ставит его передо мной. — Давай, дорогой. Договорились. Веди.

Пить хочется страшно, но со времен того происшествия в кафе остался неприятный осадок, потому от предложенного стакана отказываюсь.

— Я пойду, — встаю, как только он кладет трубку.

— Вас проводить?

— Нет, я сама, — дергано перекладываю куртку из левой руки в правую. — До свидания.

— До свидания, Дарин.

У двери притормаживаю. Шумно вздохнув, стискиваю холодный металл ручки и оборачиваюсь.

— Можно совет?

— Конечно, — с готовностью отзывается он.

— Есть еще кое-что. Ян отдал мне свой дневник, но я, как самый последний трус, боюсь его читать.

— Не знал о его существовании, — искренне удивляется Максим Леонидович.

— Что делать? Вернуть, не притронувшись? — выпаливаю на одном дыхании.

— А если это его способ показать вам нечто значимое? — вскидывает бровь. — Как вариант, можете отдать его мне. Мое любопытство, увы, превалирует над чувством такта.

Дверь распахивается, едва не стукнув меня по затылку.

Замираю на пару секунд. Поздоровавшись с вошедшими санитарами, ускользаю в коридор, который преодолеваю за рекордное время. Впрочем как и лестницу.

Перед глазами все еще стоит жутковатая картина. Мужчина. Лицо в крови. То самое, разбитое о дерево, видимо.

Почти бегу по ступенькам. Настолько не терпится поскорее оказаться вне больницы. Все на меня давит. Цвет стен, запах хлорки. Еще и колонну пациентов встречаю, уж не знаю, куда их ведут.

В этот раз стараюсь ни на кого не смотреть. Звуки попросту пытаюсь игнорировать.

Вдохнуть спасительный кислород полной грудью получается только на улице. И только оказавшись за забором.

Сажусь в первый попавшийся автобус и, прислонившись лбом к запотевшему стеклу, думаю о том, что услышала во время беседы с Покровским.

Доезжаю до знакомой кофейни. Там занимаю столик в самом углу. Заказываю капучино и, терзаемая сомнениями, все-таки достаю дневник Яна, который предусмотрительно взяла с собой, ведь оставить его в общежитии — идея заведомо абсурдная.

Открываю первую страницу и на пару часов выпадаю из жизни. Первый час читаю. Второй — перевариваю.

Сообщение пишу ему не сразу. Уже из общежития. Руки трясутся. Слезы застилают глаза. Покрутив в руке ключи, кладу их в боковой карман сумки.

«В 8 на старом месте в парке».

Отправляю и закусываю до боли губу.