Аритмия

Глава 75. Агония

Нервничаю.

Нервничаю?

Кто бы мог подумать…

Абрамов, ну ты, мать твою, приди в себя!

Смотрю на свою морду в зеркало, но помимо воли вспоминаются слова дурацкой попсовой песни, когда-то звучавшей в салоне машины Беркутова: «Ты готов услышать нет?».

Не готов на хрен, но и заставить Арсеньеву быть рядом — тоже не могу. Не та ситуация, когда можно давить. Она сама должна решить.

«Вот она и решила!» — язвительно стебется надо мной внутренний голос.

Спокойно.

Не скажет «да» сейчас, скажет позже. Так ведь?

Может и правда пора вплотную законтачить с Покровским? Из всех айболитов он самый… располагающий к себе. И вроде шарит во всей это терапевтической чухне. Какую-то мудреную методику предлагал, но нет, я отказался. Трижды.

Хлопаю дверцей.

Падла очкастая, ни слова про разговор с ней не рассказал. Молчит как партизан. Ограничился фразой «Как есть ситуацию обрисовал, товарищ художник».

Чтоб тебе, конь старый, одних шизиков до конца дней лечить…

Выхожу из ванной и направляюсь в спальню. Достаю шмотки из шкафа, медленно одеваюсь. Время тяну, понимаю это осознанно. Как ни смешно, а резануло это ее: «в 8 в парке, на старом месте». Просил ведь домой ко мне приехать… Ждал. Ждал как чертова жалкая псина, то и дело поглядывая на часы. Ни о чем другом думать не мог, разве что о своем несчастном Чудике.

Застегиваю ремень, забираю с тумбочки айфон и в очередной раз пытаюсь представить, что скажет при встрече моя Девочка-Библия. Ясно, что ничего хорошего, но тем не менее. Я хочу ее послушать. Пусть честно говорит, что думает. Приму, как и обещал…

Пока приму, а дальше уже видно будет.

Вспоминаю, как жарко и страстно она отвечала на мои поцелуи. Как льнула ко мне желанным телом. Как часто дыша, дрожала и покрывалась мурашками.

Соскучилась. Хочет меня. Также сильно, как я ее. Вижу. Чувствую. Знаю. Может, оттого и отстать от нее не получается. Она же в ответку так резонирует и горит, что крыша едет.

Я в лучшем виде все устрою, только бы не соскочила от меня совсем.

Не должна.

«Значит, по-прежнему любишь?»

«Значит, по-прежнему люблю».

Одной фразой расхреначила. Размазала. Ушатала.

Отшучиваться вроде как начал. Иначе точно заметила бы, как позорно меня раскидало. До рези в глазах и ноющей боли в левом подреберье.

Столько дерьма от меня видела. И все равно эти слова произносит.

Мои движения становятся резкими. Обуваюсь в прихожей, дергаю с вешалки куртку, снимаю брелок от тачки.

Тоже олень, блин. Если ее глазами посмотреть, то что за расклад у нас имеется? Чувак со странным диагнозом, несколькими днями ранее вышедший из дурки. Без образования, без работы, без бабла. Какую уверенность в завтрашнем дне я могу дать девчонке? По-хорошему, сперва надо бы как-то свою собственную жизнь устроить, а потом уже заливать про совместное будущее.

Будущее.

Думал ли я о нем вообще раньше?

Захлопываю дверь, вставляю ключи в замок, а после… неожиданно получаю нехилый такой приход по хребту. Бейсбольной битой, по ходу.

Дезориентация. Полнейшая.

Шатаясь, совершаю оборотку вокруг своей оси.

В башке, как в одном известном мультике, самым настоящим образом кружат, попутно взрываясь, лихие звезды.

Пока пытаюсь сориентироваться, меня затаскивают назад в квартиру. Уже там немного прихожу в себя и, не растерявшись, со всей дури прикладываю стоящего рядом бугая рожей о шкаф.

Те двое, что с ним за компанию, тут же бросаются в мою сторону, и между нами начинается жесткий замес. Катаемся поочередно с ними по полу. Остервенело деремся ни на жизнь, а на смерть. Одно мне ясно совершенно точно: это не случайные люди и они не перетереть о чем-то пришли. Явно поджидали момент, чтобы меня нахлобучить. Или чего похуже.

— Аааа! — хрипло стонет противник, пока я, невзирая на боль в скворечнике, обрушиваю на него серию точных ударов.

Комбинация. По морде. По животу. По печени.

Привет секции по рукопашке.

Пока один «гость» в лежке, а второй стонет в коридоре, хаотично перемещаемся по гостиной с третьим. Он крупнее предыдущего и явно знаком с техникой бокса. Во всяком случае, прилетает от него неслабо.

Грохот. Влетаем на пару в стену, сбивая с полок барахло.

— Гаси его! — отплевываясь, орет тот, который находится в горизонтальном положении.

Злюсь.

Мразота. Я только в обед полы вымыл!

— С-с-сука, нос мне сломал, — жалуется «присевший» ранее у шкафа.

Тяжело дыша, нападаю на бородатого Карабаса-Барабаса. Такую тушу свалить непросто, но мне каким-то образом удается. Однако он, как и предполагалось, тоже не пальцем делан. Изловчившись, меняет позицию на боковую. Фиксирует мое туловище и исполняет удушающий локтем.

Выстегивает меня в таких ситуациях жестко. Становлюсь неуправляемым и бешеным, когда ощущаю, что теряю контроль.

Хрипим. Я от асфиксии, он — от моих ударов, прилетающих ему по чердаку.

Как итог, бородач не выдерживает первым. Хватка ослабевает, чем я незамедлительно пользуюсь. Оказавшись на ногах, намереваюсь добавить ему, но в эту же секунду все идет не по плану, ибо я сталкиваюсь лицом к лицу с обладателем опухшего, разбитого носа.

Он криво ухмыляется, продемонстрировав отсутствие пары передних зубов.

А они нынче дорого стоят.

— Щас я тебя немного успокою, рэмбо…

Поздно подмечаю в его руке пушку. Целится не то в грудь, не то в живот. Пытаюсь выбить, вывернув его кисть вниз, и по ходу борьбы раздается выстрел.

Один, а затем и второй.

«Пистолет с глушаком», — на автомате срабатывают уцелевшие мозги. Этот металлический хлесткий звук ни с чем не перепутать. Распознаю. Сколько раз мы с Мирзоевым с оружием развлекались…

— Гарик, че за отсебятина? — возмущается его напарник. — Рано мочить.

— Пусть отдохнет немного, мразь, — басит тот в ответ. — Геммора с ним…

Настроенный рубиться дальше, по правде говоря, ни хрена по первой и не чувствую. Мне даже кажется, что лысый промазал, но ощущение это — крайне обманчивое. Вскоре ногу пронзает отвратительная сверлящая боль. Словно в нее раскаленный, заточенный прут воткнули.

Ох мать вашу…

Неприятно.

— Следующая в голову прилетит, — угрожает, направляя на меня ствол.

Пока соображаю, что к чему, оказываюсь на полу. После чего они, не сговариваясь, дружно продолжают начатое — слаженно дубасят меня ногами. Прикладываются битой, только и успеваю прикрывать многострадальную башку.

Как ни прискорбно, на этот раз подняться у меня уже не получается. Все. Момент упущен.

Мы не в сраном голивудском кинофильме.

Три бугая. Дубина. Пушка. А может и не одна…

Боль чувствую перманентно. Везде. В ноге не так чтобы сильно, но горячая ритмичная пульсация настораживает.

— Че, живой? — какое-то время спустя морды касается носок тяжелого ботинка.

— Пора, Мага. Долго торчим тут уже.

— Поливай, а я этого прищелкну.

Что происходит, считываю не сразу. Понять, насколько все херово удается лишь тогда, когда меня, полудохлого, пристегивают к батарее. Оттуда подбитым глазом наблюдаю за развернувшимся действом. Даже хрипло ржу в тот момент, когда вижу канистру.

Ну ясно, почему не прикончили сразу.

— Сфоткай все Арсену для отчетности. И этого полей, чтоб верняк.

Арсену. Каримов-старший, значит. Мстит чужими руками. Так «по-мужски»…

— Трубу его выкинь, Гар. Достала трезвонить. В коридоре валяется.

Только сейчас до меня сквозь суету доносится рингтон.

Дарина. Ждет меня. Одна. В парке.

Одна. Одна.

— Адвокатишка? Передай, что можно копать яму рядом с дочерью.

— Не. Святоша какая-то звонит, — переговариваются они между собой.

— Че, телка?

— Ага.

Дергаю рукой со всей дури, и наручники звонко лязгают о батарею.

— И до нее доберемся, — поливая меня вонючей жидкостью из канистры, обещает бородатый. — Слышь? Доберееемся. Думай об этом, пока будешь подыхать.

Наклоняется, и я хватаю его левой рукой за куртку. Плюю в рожу, получаю в грудь с ноги.

Клянусь, зубами его загрыз бы. Если бы, сука, только мог.

— Кровищи с него как со свиньи.

— Харэ трепаться! Поджигаем хату и валим.

Так и происходит.

А в последующие минуты передо мной разворачивается персональный ад.

Снова я. Снова она. Огненная, мать вашу, стихия. Один на один. Как это уже случалось…

Ступор.

Тремор в ноющих мышцах.

Крупная дрожь разбивает тело.

Меня бросает то в жар, то в холод, и паника, стиснувшаяся невидимые пальцы на моей глотке, давит удушливой волной.

Квартира полыхает перед глазами.

Прости, дед…

Я открываю глаза. Лежу вроде как на земле, потому и взгляд устремляется вверх к голубому безоблачному небу.

Жарко. Душно.

Уже наступило лето? Так быстро?

Поднимаюсь на ноги. Легко и хорошо. Так хорошо мне, как наверное, никогда…

Озираюсь по сторонам, пытаясь понять, где нахожусь. Вокруг плотным кольцом меня обступает густой зеленый лес. Он шелестит листвой и дарит странное умиротворение.

Внезапно слышу звонкий и заливистый смех. Затем в паре метров от меня за кустом мелькает знакомый синий сарафан.

— Кролик, это ты? — шепчу рассеянно.

Она снова смеется, а я припускаю следом.

Поверить не могу. Снова играем в прятки? Как раньше?

— Стой! Подожди! — бегу босиком по траве, стопами ощущая каждый камешек и ветку. — Алиса!

— Ян!

Бросаюсь влево. Только что, там у березы, блеснул на солнце темный локон.

— Алиса! — кричу во все горло.

— Догони меня! — дразнится сестра.

Я разгоняю такую скорость, что едва успеваю вилять меж стволов деревьев, то и дело возникающих на пути.

Не знаю, сколько еще вот так гнался бы за ней, но лес вдруг резко заканчивается. Передо мной открывается вид на пруд, и я узнаю родные места. Это вроде как наша дача в Подмосковье.

— Кролик!

— Я здесь! — звенит вдалеке ее тонкий голосок.

Замечаю маленькую фигурку на противоположном берегу. Не теряя ни минуты, спускаюсь по насыпи и забираюсь в лодку. Хватаю весла и начинаю грести. Изо всех сил гребу. Только бы поскорее оказаться ближе к ней.

— Кролик! — тяжело и надсадно дышу.

— Лееева, — отзывается она.

— Стой, только не уходи. Пожалуйста! — наблюдаю за тем, как она, приседая, срывает яркие желтые цветы.

Гребу веслами и смотрю на нее. Смотрю и боюсь даже на мгновение потерять из вида. По ощущениям лодка будто на одном месте. Не двигаюсь совсем.

— Кролик…

Как же хочу ее обнять!

Она вскидывает голову, улыбается и машет мне ладошкой. А потом убегает. Мать вашу, убегает!

— Алис!

Бросаю весла. Прыгаю в воду. Бодро двигаю руками и плыву брасом. Плыву. Плыву, но берег почему-то все дальше и дальше.

Раз за разом выныриваю на поверхность, и все темнее становится вокруг. Холоднее. Даже будто пар над водой идет.

Что за чертовщина?

Судорога. Болезненная. Обширная.

Барахтаюсь. Воздух заканчивается, и меня тянет ко дну…

Как пришел в себя не помню.

С трудом приподняв налитые будто свинцом веки, долго соображал, где нахожусь, а главное почему.

Мысли разбегались от меня в разные стороны. Было тяжело дышать, раскалывалась голова и по ощущениям болело все тело. Хотелось тупо снова отрубиться. Просто, чтобы не чувствовать всю эту малоприятную хренотень.

Не знаю, сколько длилось это коматозное состояние, но просыпался-отключался я вот так несколько раз. До тех пор пока наконец не удалось немного оклематься.

Девушка в белом халате показывает мне большой палец.

Ну супер, на ад не похоже. Меня, видать, даже там не особо ждут.

Моргаю. Изображение размывается, однако уже через пару секунд я соображаю, что нахожусь в больничке. В носу канюля для оксигенации[27]. В вену левой руки вставлен катетер от капельницы.

Прикрываю глаза. Непрошенные картинки настырно лезут о себе напомнить.

Мозг выбрасывает отдельные фрагменты случившегося.

Квартира деда. Драка.

Огонь.

Жаркий. Ядовитый. Всепоглощающий.

Беспощадный и смертоносный.

Казалось, он повсюду… Пожирает пространство. Обступил, не выбраться.

— Доброе-бодрое, как самочувствие? — прямо надо мной возникает черепушка очередного Айболита-очкарика.

— Нормальное, — отвечаю заторможенно.

— Помните, как сюда попали? — вытаскивает градусник, который я даже не заметил.

— Нет.

Сука, как же тяжело дышать.

— А вследствие чего?

Киваю.

Он принимается измерять мне давление. После чего что-то чиркает в затрапезном блокноте.

Молчу. Меня словно на мясорубке перемололи, но одно то, что я дышу, вижу и слышу, радует неимоверно.

— Жгут накладывали самостоятельно?

До меня не сразу доходит о чем речь.

— Пригодился ремень, — улыбается мужик, подмигивая.

Весельчак херов.

Нога. Точняк.

Пытаюсь пошевелить ею. В ответ получаю порцию боли.

— Спокойненько. Не дергаемся. Отдыхаем.

Вертел я такой отдых…

— На пять минут пущу к вам родителя. Всю больницу на уши поставил, — захлопывает свой талмуд. — Но оно и понятно… — уходя, бормочет себе под нос.

Ёрзаю на неудобной койке. Грудак простреливает. Замираю и успокаиваюсь, как было велено светилом медицины. Лучше, наверное, и правда пока не двигаться. Уссаться можно от этих непередаваемых ощущений, возникающих то тут, то там.

Минуту спустя в палате появляется донор.

Заходит, закрывает дверь. Подходит ближе и останавливается у кровати.

— Кучерявый… — бегло осмотрев меня, произносит на выдохе.

Долго палим друг на друга. И мне отчего-то очень бросается в глаза тот факт, что предок неслабо так сдал. Как будто лет на пять постарел. Уставший какой-то. Измотанный.

— Как… ты? — придвигает стул к постели и опускается на него, отчего тот протяжно поскрипывает.

— Да вроде… — закашливаюсь мерзко. Хочу на автомате прикрыть рот рукой, но мне мешает гипсовая повязка. Как-то я ее и не приметил сразу. — Бать, ты че? — интересуюсь настороженно.

Сидит, опустив голову, и я не могу допереть, что с ним.

— Отец…

Дергается. Поднимает взгляд и… чтоб меня.

— Ты че? — в растерянности повторяю свой вопрос.

Чтоб вы понимали, слез Абрамова-старшего я не видел лет… тринадцать.

— Что со мной? Что-то с копытом? — пугаюсь и, превозмогая острую ноющую боль, пытаюсь принять сидячее положение, чтобы получше рассмотреть замотанную ногу. Мало ли… Его реакция меня настораживает.

— Лежи. На месте твоя конечность, — заверяет он.

— А ну говори, — опять кашляю и матерюсь. — Говори, что не так! — требую от него разъяснений.

— Ты… — громко шмыгает носом.

— Какого…

— Что непонятного? — завелся, орет.

— Ни хрена непонятно, — отзываюсь нервно.

— Я за тебя переживал! — выдает на эмоциях, и я даже не нахожу слов, чтобы как-то это прокомментировать.

Переживал он.

Между нами повисает неловкая пауза. Думаю, он не собирался говорить нечто подобное. Ну а я, в свою очередь, не был готов это услышать.

— Мне пальцы на место вернули? Заправили в суставную сумку, все как полагается? — уточняю беззаботным тоном, пытаясь его растормошить.

— Ты опять провернул этот трюк. Гудини херов, — косится на меня исподлобья.

— Твои методы воспитания иногда здорово выручают, м? — травлю усмешку и скалюсь.

Адвокат резко бледнеет и сжимает челюсти. Желваки туда-сюда по фэйсу ходят.

Да-да. Пристегнул меня однажды, падла. Чтобы из дома не сбежал.

— Долбодятлы. Надо затягивать браслет как менты, по максимуму. Тогда ни черта не выйдет, как не придавай сечению руки форму окружности.

— Ян…

— Как меня вытащили?

— Пожарный обнаружил тебя в студии. Ты был без сознания.

Вообще не одупляю, в какой момент меня нахлобучило и вырубило. Хотел сигануть в окно, но не успел, видимо. Кончились резервы. Истратил у батареи.

Отец продолжает пялиться в одну точку. На мою руку. И меня это порядком напрягает. Воскрешать дерьмовейшее из воспоминаний нет никакого желания.

— Ты мог… остаться там… — припечатывает вербально.

— Снова гореть… не хотелось, — признаюсь, ощущая самое отвратное из всех возможных чувств.

Насколько было страшно никогда и никому не расскажу.

Паника рвала на части.

Колошматило люто.

Метался в агонии, как зверь, попавший в капкан.

Прекрасно понимал ведь, что если полыхану, то все, конец мне. Бенз — дело такое. Одно движение — и ты гребаная жар-птица.

— И вообще, мне еще Арсеньеву Абрамовой делать, — добавляю, подумав.

Не отдавать же ее электрику? Хрен ему. Моржовый.

— Я УБЬЮ ЕГО! ЗАСТАВЛЮ КОПАТЬ СЕБЕ ЯМУ В ЛЕСУ! — брызжет слюной отец, будучи явно на своей волне. — МРАЗЬ, ЕЩЁ НЕ ЗНАЕТ, С КЕМ СВЯЗАЛСЯ.

— Бать…

— УБЬЮ! — складывается напополам, репой утыкается мне в бедро и воет.

От этого дикого утробного звука я теряюсь окончательно. Просто смотрю на него, и распирает разом все внутренности. Не от гематом, нет. От чего-то другого.

— Если бы я…

Хочу произнести сгорел, но он перебивает задушенным и отчаянным «прости».

— Прости, Ян, — хрипит, повторяя.

— Ты…

— Прости меня, сын. Если можешь.

— Да за что? — челюсть сводит судорогой.

— За все, Ян. За все…

Сердце, болезненно захлебнувшись кровью, принимается тарабанить на износ. Глаза противно жжет. В носу щиплет.

Ну давай, тоже будешь сопли на кулак наматывать? Сперва при Арсеньевой ныл как размазня последняя, теперь при нем?

— Ты весь переломаный, — сгорбившись, сипит на выдохе.

— Починят, — бросаю равнодушно. — Относительно цел ведь, а? Чего ты так убиваешься…

Не могу видеть его таким. Разрывает от чувства вины.

— Все отбито.

— Не нагнетай.

— Не нагнетаю! — огрызается, рявкая.

— Башку прикрывал. Итак ебо-бо, как говорил дед, — пытаюсь немного разрядить обстановку.

— А пуля? Все шуткуешь? Там рядом бедренная артерия, Ян.

— Везуучий.

— У тебя отек легких и с миокардом что-то.

Он мне решил весь анамнез выдать, что ли?

— Ну и хрен с ним, с миокардом. Я, кстати, тоже навалял им. Ты не думай, не лох, — бравирую, оскорбившись.

Сидит тут меня жалеет.

— УБЬЮ ИХ ВСЕХ, помяни мое слово! — аж трясется, так его кроет.

Как задолбали эти войны! И самое стремное, что всю эту канитель начал я.

Первый день в академии. Дурное настроение. Нервяк. Бычка с Каримовым. Его провокация. Моя ответка. И завертелось… Замкнулась цепь. Целую череду событий запустили. Всех кого могли, впутали. Прежде всего, самых близких людей.

— Па, хате совсем кранты? — спрашиваю расстроенно.

В гостиной и на кухне точно все погорело. Обидно, блин.

— Я мог потерять и тебя, младший… — произносит он тихо. — Подох бы от горя. Ты же… один у меня.

Сглатываю тугой ком, вставший в пересохшей глотке. Как пробрало его. Прям постыдно приятно даже.

Не плевать, значит… Не плевать?

— Еще расцелуй давай, — предлагаю глумливо.

— Обойдешься! — ворчит, встрепенувшись.

— Мужики не плачут, — не могу не подколоть, хоть и ощущаю нечто щемящее и болезненное прямо под сломанными ребрами. — Сам говорил, что это стрем.

— Иногда можно, — делает морду кирпичом. — Щас мать позову, остальным пока к тебе не разрешают.

Встает резковато и поправляет на себе дурацкий халат. Стоит, лупится на меня опять.

— Че? — криво улыбаюсь подбитой рожей.

— Че, — подается вперед и грубовато проходится по моим волосам широкой ладонью. Прямо как в далеком детстве. — Ниче… Поправляйся давай, дурень обезбашенный.

В тот день ко мне кроме матери никого больше не пустили. С одной стороны, это расстроило, но с другой, может, оно и к лучшему. Мне реально понадобилось некоторое время на то, чтобы переварить поведение моих предков.

Отцовское «прости». Матушкины слезы… Утопить меня в них, по ходу, решила. Так рыдала, что не по себе стало. Еле успокоил ее, честное слово.

В целом, я испытываю довольно-таки странное чувство. Во мне как будто ребенок проснулся. Тот самый, недолюбленный и недоласканный.

Протестует внутри. В позу встает. Мол ничего уже не надо. Поздно. Эта дверь закрыта, не стучитесь…

А на деле, индиффирентным быть не получается. Как ни смешно, но наряду с горечью и ядовитой обидой, копившейся внутри на протяжении долгих лет, я ощущаю то, о чем давно уже перестал мечтать.

Я нужен своим родителям.

Приятно это осознавать. Пусть даже столько времени спустя…