Аритмия

Глава 20. Магия Питера

Арсеньева сперва делает вид, что дуется, но стоит только теплоходу отправиться в плавание, и ее настроение кардинально меняется.

Внимательно слушая рассказ аудиогида, рассматривает здания, мимо которых мы проплываем, и уже не пытается скрыть этот свой щенячий восторг. Особенно когда начинается разводка мостов.

Дворцовый, Троицкий, Литейный…

— А этот как называется? — интересуется восхищенно.

— Большеохтинский.

— Красивый. Очень… — поднимает голову, завороженно глядя на внушительное инженерное сооружение.

Согласен. Необычный по своей архитектуре. Массивные арочные перекрытия, башни в стиле модерн.

— Долгое время строительство этого моста откладывали. Паромщики бастовали. Кому хотелось остаться с дырой в кармане…

— Но…

— Но затонуло судно «Архангельск», что вызвало большой общественный резонанс, и Николай II отдал приказ поторопиться.

— А почему он называется Большеохтинским?

Вопросами стреляет словно из пулемета.

— Мост соединяет исторический центр и Охту, расположенную на правом берегу Невы.

— Охту? Это что?

— Район, до начала двадцатого века считавшийся пригородом Санкт-Петербурга. Назван в честь реки.

Замолкает. Однако ненадолго.

— Этот мост чем-то схож по виду с главной достопримечательностью Парижа, — произносит задумчиво.

— Его так и называли — «упавшая на бок Эйфелева башня». Он построен по той же технологии клепки металла, и тоже не был любим горожанами. Они считали его уродливым.

— Напрасно…

Она явно с ними не согласна.

— По легенде одна из клепок моста изготовлена из чистого золота. Заложена строителями на счастье.

— Да уж, попробуй найди ее, — хмыкает.

— Не найдешь. Замаскирована особым составом под металл.

— Ты, конечно же, не веришь.

— Это всего лишь байка, Арсеньева, — усмехаюсь.

Наивняк чистой воды…

— Еще этот мост напоминает Тауэрский, — вслух рассуждает она.

— Нева, в очертаниях промышленного Петербурга, многим виделась похожей на Темзу. Советский фильм о Шерлоке, события которого происходят якобы в Лондоне, снимали тут.

— Ты подозрительно много знаешь о Петербурге. Часто здесь бываешь? — поворачивается ко мне.

— Часто. Здесь родился и вырос мой дед.

Единственный человек, которому крайние лет десять было не плевать на меня.

— Он пытал меня своей болтовней о Ленинграде каждое лето.

На черта я ей это рассказываю…

Молчу какое-то время. Вспоминаю деда: сурового, строгого и жутко ворчливого. Кстати, мерзкий характер достался мне от него. Наверное, поэтому мы с ним отлично ладили, хоть и общались в довольно своеобразной манере…

— Ян, все-таки рискну спросить еще раз… Почему ты живешь отдельно от своей семьи? — доносится до меня встревоженный голос девчонки.

— Язык без костей, отрезать легко. Так Беркутову и передай, — в момент ощетиниваюсь я.

— Тебе ведь только недавно исполнилось восемнадцать. Получается, до этого момента твои родители нарушали закон.

— А то мой папаша-адвокат не в курсе!

— Вы с ним не ладите, да?

— Не лезь не в свое дело и держи рот на замке. Поняла меня? — угрожающе нависаю над ней.

— Я не собиралась распространяться на эту тему.

Похоже на правду, но разве можно хоть кому-то в этой жизни доверять…

— Алиса Игоревна нас не ищет?

— Не ищет.

— Как так? — непонимающе хмурится. — Она ведь несет за нас ответственность. Наверное, не спит. Переживает. Может, вообще в полицию уже обратилась.

— Хватит очковать, Арсеньева, — отзываюсь спокойно.

— А если Алиса Игоревна сообщит моим родителям о том, что нас нет?

В глазах вспыхивает испуг вселенского масштаба. Она явно начинает паниковать.

— Не сообщит.

— Почему ты так в этом уверен? — уточняет настороженно.

— Арсеньева, я сказал тебе, она будет молчать, — повторяю с нажимом. — Хотела посмотреть Питер — смотри. Пока выдалась такая возможность…

На всякий случай проверяет телефон, но никаких входящих там нет. И не будет.

— Вернусь через пять минут. Зайди внутрь.

Стоит, трясется. Замерзла как цуцик. Ночью у воды реально холодно, все-таки начало ноября…

— Не хочу, отсюда лучше видно, — упрямо качает головой.

Ну кто бы сомневался…

— Сделай одолжение, за борт не свались, разглядывая крейсер.

Закатывает глаза и демонстративно поворачивается ко мне спиной.

Как ребенок.

Но что-то в этом есть…

Направляюсь вниз. Планирую заказать что-нибудь из еды, пока у нас еще есть время.

Ковальцова, наверное, и правда не спит. Переживает. Но не за нас, как предполагает Арсеньева, а за свою задницу. Причем в прямом смысле этого слова.

Она у нее ничего кстати…

Усмехаюсь своим мыслям. Сама виновата, товарищ педагог. Желание быть ближе к «детям» сыграло с тобой злую шутку. Крайне небезопасно ехать летом на Истру с толпой подростков, преимущественно мужского пола. И уж точно верх глупости отправляться с ними ночью на пляж купаться.

Говоря по правде, всерьез забавляться с ней никто не собирался. Так… малость пошугали перед отъездом. Однако и этого хватило. Чуть не уволилась, когда вернулась в Москву.

Шантаж — дело грязное, но иногда в нужный момент очень выручает. Вот как сейчас. Спасибо ушлому Беркуту, на память таких четких кадров наделал! Там не то, что уволят, там на статью запросто потянет. За совращение малолетних, ведь со стороны все выглядит весьма неприглядно…

Отыскав официанта, делаю заказ, называю номер столика.

— Есть вариант достать одеяло? — интересуюсь у лопоухого.

— Нет.

— А так?

Достаю щедрые чаевые.

Сорить деньгами донора — одно удовольствие. Чем быстрее они от меня уходят, тем лучше я себя чувствую.

— Сейчас принесу, — обещает он, тут же «переобуваясь».

Через пару минут выносит мне вполне приличный шерстяной плед.

— Может, что-то еще надо? — многозначительно заглядывает в глаза.

— Нет.

Забираю одеяло и поднимаюсь по ступенькам наверх.

Играет джаз, стоит галдеж. Видимо, все вернулись погреться. Должно быть, только Арсеньева осталась торчать на улице.

Дуреха. Не насмотрелась еще? Сколько можно.

Как только выхожу на открытую палубу, в поле зрения сразу попадает то, что мне не нравится.

Рядом с девчонкой маячат две мужские фигуры, и никого из людей вокруг больше нет. Уже отсюда слышу смех и громкие голоса, а по мере приближения узнаю пьяного выродка, весь вечер пускающего на нее слюни.

Вот ведь гнида. Решил воспользоваться ситуацией…

— Девочка, да у меня такой вид из окна, закачаешься! — рассказывает он ей. — Улица Восстания тебе о чем-нибудь говорит?

— Я не хочу с вами общаться. Уходите, пожалуйста, — тихо, но твердо просит она.

Тот в ответ лишь раздраженно цокает языком.

— Вот заладила… На, малая, возьми визитку, позвонишь. В ресторан свожу, приодену. Бабок подкину.

— Вы меня… с кем-то перепутали. Мне ничего от вас не нужно. Уберите.

Слышу, как, вибрируя, дрожит ее голос, и тут же прихожу в бешенство. Пока еще контролируемое.

— Отошел от нее.

Первым меня замечает его друг. Он стоит слева от Арсеньевой.

— Че?

А это уже поворачивается ко мне лицом возрастной горе-пикапер.

— Глухой или тупой? Отошел, — повторяю еще раз.

Удивленно вздергивает бровь. Снизу-вверх проходится по мне оценивающим расфокусированным взглядом.

— О, смори, кто тут у нас… нарисовался.

Надрался как свинья. Еле языком ворочает.

— Оба свалили отсюда.

— А почему это так невежливо? — осведомляется тот, который похож на трезвого. — Жека, парень, похоже, чем-то не доволен.

— Пааарень…

Эта мерзость подходит ближе ко мне, и тяжелый шлейф перегара заполняет ноздри.

— Да ты гля на него! Патлатый. Серьга в ухе. Это ж признак этих…

— Прямо жаждешь, чтобы я прописал тебя по новому адресу, — прищуриваясь, цежу сквозь зубы и резко дергаю за утепленную кожанку на себя.

— Это по какому-такому… адресу… голубец заднеприводный?

Ну все, старая мразь… Довыдолбывался!

Пальцы сжимаются в кулак. Бью по наглой морде, и он от неожиданности заваливается назад, на перила.

Нецензурно выражается. Стонет. Пытается потрогать сломанный нос. А в том, что он сломан, я нисколько не сомневаюсь.

— Новоселов, 45.

— Местный, да? Я… найду тебя…

Угрожать мне вздумал?

Годами отработанный удар по печени — и он, задохнувшись, мешком сползает вниз.

Вот для чего нужны навыки самообороны…

Однажды в детстве мне нехило накостыляли старшаки. Им пришлась не по вкусу футболка с изображением группы the Prodigy. Черт, я тогда еле домой дошел… Неделю потом в больничке куковал. Но благодаря тому случаю отправился записываться на секцию рукопашного боя. Будучи убежденным в том, что мужик любого возраста должен уметь постоять за себя и своего ближнего. Ведь некоторые убогие представители рода человеческого только вот такой язык понимают.

— Деньги, которые ей предлагал, потратишь на лечение.

— Ян…

Хватаю его за шиворот. Протаскиваю чуть вперед.

Мычит. Сопротивляется. Предпринимает попытку встать, но я выкручиваю его руку под нужным мне углом.

— Ааа…

— Ты че парень… Отпусти его! Ну выпил, с кем не бывает.

А друг у нас теперь парламентером решил заделаться.

— Уже не так весело? — спрашиваю у него, оскалившись.

— Ян, не надо… — пищит из угла перепуганная насмерть девчонка.

Выворачиваю руку.

— Аааа. Сломаешь! Отпустиии! — скулит как псина.

— Нет, Жека, — отзываюсь равнодушно-холодно. — Не сломаю. Сломал.

— Ааааа.

Что, собственно и делаю…

Разошлись почти полюбовно. Я все ждал скандала и разборок с ментами при высадке на берег, но этого не случилось. Тут два варианта. Либо этот имбицил не захотел позориться, либо его состояние-нестояния (алкогольное опьянение) сыграло против него.

Арсеньева есть так и не стала. Ни к чему не притронулась. А я вот, например, поужинал с удовольствием.

— Все? Впечатление от кораблика безнадежно испорчено? — смеюсь.

Время почти три часа ночи, а мы с ней идем по проспекту.

— Нет.

Мне не нравится, что она молчит. То рот не закрывался, а теперь вот это. Что там в голове происходит непонятно. То ли до сих пор не отошла от случившегося на теплоходе, то ли еще что…

— Куда мы? — с опаской посматривает вглубь темной арки, ведущей во двор-колодец.

— Туда, куда я изначально собирался.

Был тут у меня в Питере знакомый. Показал пару отличных мест. Вот как раз здесь находится одно из них.

Проходим под аркой. Идем до крайнего подъезда, подсвечивая пространство двора фонарем от телефона.

— Ты знаешь код?

— Если не сменили, то да, — набираю цифры домофона.

Не сменили. Об этом свидетельствует звуковой сигнал, оповещающий о том, что вход в парадную открыт.

— Заходи.

— Нелегально заберемся на крышу? — забавно понижает голос до полушепота.

Догадалась.

Поднимаемся по ступенькам, преодолевая этаж за этажом. На пятом подходим к решетке.

— Замок висит.

— Для вида. Цепь давно спилена, — ищу нужное звено.

— Вот так запросто? — удивляется она, когда я открываю решетку.

— Далеко не везде. В этом доме чердак открыт, потому что сюда регулярно приводят экскурсионные группы.

— А местные жители как к этому относятся?

— Не сказать, что они в восторге, поэтому шуметь не стоит.

Проходим по деревянным балкам и выбираемся на крышу.

— Руку дай, а то еще грохнешься вниз, — цепляю ее холодные пальцы своими. — Близко к самому краю не подходи. Крыша покатая. Мало ли.

— Вот это да!

Замирает столбом. Изумленно осматривает открывшуюся панораму ночного города, утопающего в разноцветных огнях.

— Дальше давай пройдем.

Минуту спустя огибаем крышу по левой стороне. Здесь нет ветра, да и вид на Невский лучше.

— Красотища! И все как на ладони! Вон Исаакиевский, а там…

— Куда? — дергаю за локоть назад. — Сказал же, не подходить близко.

Послушно останавливается рядом у стены, и на какое-то время между нами повисает тишина.

— Удивительный город…

— Впечатлений полные штаны? — ухмыляюсь, поворачиваясь к ней.

Но да. Питер такой, особенно если ты увидел его впервые. Сложно остаться индифферентным.

— Спасибо тебе… — благодарит, смущаясь, и робко заглядывает в глаза.

— Успокоилась? Они тебя напугали?

Замечаю, как резко меняется выражение лица.

— Зачем подошли?

Теперь, поостывши, можно и спросить.

— Тот, который был пьян, поинтересовался, как меня зовут, откуда я, нравится ли мне Петербург.

— И…

Опускает голову.

— Арсеньева.

— Предложил… провести время вместе, — кривится.

Плешивое убожество. Себя-то видел? «Провести время вместе».

— Ну а ты что? — внимательно отслеживаю реакцию.

— Сказала ему, что… вот-вот вернется мой парень и…

Стремительно заливается краской.

— И выбьет из него все дерьмо, — заканчиваю за нее я.

— Почти. Гляди, Ян! Снег пошел! — восклицает изумленно.

И правда.

Запрокидывает голову, улыбается. Ловит ртом крупные снежинки.

Дите совсем. Это надо еще уметь так радоваться сущей ерунде.

— Ты не заболеешь? У тебя ни шапки, ни капюшона.

Будто невзначай касается моих волос и тут же натыкается на мрачный ответный взгляд.

— Извини, — произносит виновато. — Так давно хотела… их потрогать.

Лучше бы молчала. Я чертовски устал с ней бороться. И еще больше устал бороться с собой.

Она так не похожа на других! Наивная. Искренняя. Добрая. Такая настоящая. Не для меня абсолютно. Но запретный плод маняще сладок…

Мои пальцы уже гладят порозовевшую скулу и спускаются ниже, к полным, чувственным губам.

— Давно хотел их потрогать… — поясняю свой порыв, неотрывно глядя прямо в глаза.

А там сейчас столько интересного. Целый фейерверк эмоций. И все это — только мое.

Дыхание девчонки сбивается, когда я сокращаю расстояние между нами, настойчиво толкая ее к стене.

— Да-ша…

— М?

Дрожит в моих руках. Пушистые ресницы трепещут. А я нарочно оттягиваю тот момент, после которого пути назад точно не будет.

Я ведь все заберу себе. Чистую душу. Невинное тело.

Выпью до дна. Испорчу. Сломаю.

И пойду дальше, не оборачиваясь.

— Ян, мне кажется я… — ласково трется кончиком своего носа о мой, и последние сомнения рассыпаются в пыль.

Целую вожделенные губы. Нетерпеливо. Горячо…

Прорываюсь сквозь преграду. Страстно ласкаю языком ее рот, постепенно проваливаясь в дурной экстаз, ведь девчонка так мучительно нежна и отзывчива, что у меня тут же напрочь отказывают тормоза…

Нет… Даже и близко не так, как я себе представлял. Все в разы ярче, острее. Хочется тупо утонуть в ощущениях. Забыться. Захлебнуться.

Кровь кипит, ядовитой кислотой расплескиваясь по венам, а в груди, под ребрами, разгорается с новой силой то самое чувство. Незнакомое. Неизведанное. Ненужное.

Чертов пуховик мешает. Дергаю собачку вниз и расстегиваю молнию, отчаянно желая быть ближе.

Вздрагивает и рвано выдыхает, когда замерзшие, ледяные пальцы ныряют под вязаный свитер и настойчиво оглаживают плоский живот, поднимаясь по ребрам выше.

— Даша…

Она сейчас такая красивая…

Припадаю губами к ее шее, оставляя грубые поцелуи на прозрачной, бледной коже.

Жадно слушаю каждый звук, который она издает. Запоминаю каждый непроизвольный жест. Впитываю в себя ее трепет, от которого тело ноет невыносимо.

Хочу…

— Я… тебя люблю, — тихий шепот безжалостно портит всю прелесть момента.

Это ее признание, сказанное, разумеется, в полном бреду, как ушат ледяной воды. Отрезвляет. Вынуждает остановиться. Напрячься. В растерянности замереть.

Я слишком давно не слышал этих слов. Поэтому зацепило. Только и всего…

— Нам пора возвращаться. Уже светает.

Стиснув девчонку до хруста в косточках, вдыхаю аромат волос, наполняя им легкие.

— Жаль, что пора… — обнимает меня за шею и целует.

Сама. Осторожно, несмело.

Так и не решившись больше взглянуть в ее глаза, отступаю назад и жду, когда приведет себя в порядок.

Пока спускаемся с крыши, молчим. Девчонка явно смущена, а что со мной творится — вообще непонятно.

Когда уже внизу, ожидая такси, открываю сообщение от Беркутова, которое проигнорировал ранее, становится еще более гадко.

«Ну че там, Абрамыч? Вырвался вперед?»

— Наше? — Арсеньева тычет пальчиком, указывая на машину, въезжающую во двор.

— Да.

Встречаемся взглядами, но я снова спешу отвернуться.

— Все нормально? — обеспокоено интересуется она, дотрагиваясь до моего плеча.

— Садись в машину.

Какого хера происходит, Ян?

Разозлившись на себя, печатаю Беркутову ответ.

«Ты безнадежно отстал».

Все как всегда. Да. А остальное… особая магия Питера, не более.