Аритмия

Глава 70. Все оттенки Яна Абрамова

В комнате холодно и темно. За окном протяжно завывает ветер, отчего мелкая снежная крошка периодически постукивает по стеклу.

Вцепившись в подушку, тихо прислушиваюсь к каждому шороху. Уснуть не могу. Столько разных тревожных мыслей гудят в голове. И все, конечно, о Нем…

«Ты просила — я принес».

«Как ни крути, а ты все еще моя».

«Ревнуешь?»

«Адски».

«Мне легче. Когда я с тобой».

Каждое сказанное слово глубоко запало в душу. Отпечаталось раскаленным клеймом на кровоточащем сердце. А это его успокаивающее «сю-сю-сю», предназначенное перепуганной улитке?

Улыбаюсь.

— Ян… — зову тихо.

Однако ответа нет.

Он молчит, и я поднимаюсь с постели. Обуваю тапочки, беру в руки телефон, на вспыхнувшем экране которого мелькает время — два тридцать. Иду к двери.

— Эй… — присаживаюсь на корточки рядом с парнем и осторожно дотрагиваюсь до его плеча. — Ян…

— М? — поднимает голову. Щурится и рассеянно моргает. — Утром уйду. Обещаю.

Наверное решил, что я его выгоняю.

— Не надо сидеть на полу, ты итак болеешь. Идем, — настойчиво тяну его за руку, вынуждая встать с пола. Веду за собой.

Спотыкается о стул. Тот с грохотом валится в сторону.

— Дарин…

Пока он возвращает стул на место, молча забираюсь в кровать.

— Где ты?

— Я здесь, — дрожа, отзываюсь робко.

Взволнованно замираю, когда высокая фигура в сомнении застывает у постели.

— Ты замерзла? — тишину разбивает его обеспокоенный голос.

— Да, — отвечаю честно.

— Одеяло еще одно дать?

— Нет. Лучше… иди ко мне, — прошу, сгорая от стыда.

В полутьме наблюдаю за тем, как он стаскивает одной рукой свитер, а затем снимает и джинсы.

Краснея, отодвигаюсь к стене, и уже несколько секунд спустя, кровать, скрипнув пружинами, провисает под тяжестью его тела.

Ложится на спину. Смотрит в потолок. В рыцаря играет. Обещал ведь.

Не даю себе времени на подумать. Тянусь к нему. Обнимаю, оказываясь близко-близко и, уткнувшись носом в сильную шею, закрываю глаза.

Его запах, такой волнующий и будоражащий, кружит дурную голову. Вынуждает бессовестно прильнуть к нему. Буквально приклеиться.

Случайно задеваю горячую кожу губами, и он шумно выдыхает.

— Скажи еще раз, что не боишься меня…

— Не боюсь, — шепчу едва слышно.

— Ты всегда была чертовски смелой, — зарывается пальцами в мои волосы. — Кто в здравом уме связался бы со мной? Только ты…

Касается щеки. Целует лоб. И в каждом его движении наряду с порывом и отчаянием, я ощущаю нечто такое, чего не было в наших отношениях раньше. Он… нежен и осторожен со мной.

— Ты ведь так много не знаешь обо мне, Дарин. Я делал множество отвратительных вещей.

— Мне все равно, — озвучиваю правду, как есть.

— В моем прошлом столько грязи. Может поэтому Он забирает у меня Чудика? За мои чертовы грехи.

— Перестань.

— За все то дерьмо, что я совершил. Что если это расплата… — его голос ломается. Дергается кадык.

— Савка тебя очень любит, — приподнимаюсь наверх. Так, чтобы оказаться на уровне его лица. — Для него ты самый-самый лучший. Даже не сомневайся.

— Он на моих глазах вырос. Первые шаги. Первые слова. Уколы эти бесконечные. Все со мной, — желваки на скулах ходят туда-сюда. Ресницы опускаются вниз. — Я не мог от него отлипнуть, Даш. Мой Чудик он же… как солнце.

— Да, он такой, — улыбаюсь сквозь слезы.

— Я не могу представить, что больше не услышу, как он смеется… — делает вдох и выдох. — Не могу представить, что он будет лежать рядом с Алисой. Там.

Пугающая пауза.

Его грудная клетка опадает, а затем вздымается, и тот душераздирающий звук, который из нее вырывается, ранит мое сердце.

Ассоциации самые страшные. Будто смертельно раненый дикий зверь погибает.

— Яяян, — оплетаю руками, привлекая к себе. Стискиваю в объятиях крепко-крепко. Ни за что не отпущу.

Его трясет. Он глухо рыдает на моем плече, и меня накрывает приступом паники. В какой-то момент переживаю, что не справлюсь, ведь его боль настолько осязаема. Настолько глубока и остра, что я попросту теряюсь.

Что мне делать? Как помочь? Как ему помочь?

— Тихо. Все будет хорошо, я с тобой… — проговариваю несколько раз подряд и успокаивающе поглаживаю его широкую спину, ощущая ладонями каждую напряженную мышцу.

Глупость, пожалуй, но я начинаю рассказывать ему сказку. Его любимую сказку — историю про Кая и Герду.

Не знаю, сколько по времени длится это безумие, но вот что удивительно, постепенно Ян приходит в себя. Он расслабляется. Дыхание возвращается к нормальной частоте. Сердце стучит ровнее.

— Прости… — откинувшись на подушку, произносит отстраненно. Будто бы даже стыдясь и стесняясь того, что произошло.

— Все в порядке, — моя ладонь неуверенно опускается на его скулу. Пальцы поглаживают ее, подрагивая в нервном треморе.

Ян поворачивается ко мне. Выразительно смотрит в глаза. Так пронзительно. Пристально.

— Поцелуй. Как раньше, — горячо просит, удерживая в плену мой взгляд.

Трется своим носом о мой, и от этого простого, но до мурашек трогательного жеста, под ребрами разливается какой-то особый трепет. Это ведь я так делала. Там, в Питере, на крыше…

Послушно подаюсь вперед, повинуясь инстинктам.

Контакт.

Привкус терпкого виски.

Медленно и с чувством целую его губы.

Как в семнадцать. Как тогда, когда никого и ничего кроме него не видела. Как тогда, когда мечтала о том, что мы будем вместе. Как тогда, когда верила ему, как себе…

— Да-ша… — хрипло шепчет, нетерпеливо и страстно отвечая.

Грудину изнутри обдает жаром. Понимаю, что нет. В тот роковой вечер не устояла бы перед напором и этой сумасшедшей, всепоглощающей дикой энергией, исходящей от него.

В омут с головой. Нырнула — не выплывешь. С ним только так.

Отклонившись немного назад, хватаю воздух ноющими легкими.

— Мне мало. Еще, — требует, тяжело и рвано дыша.

Снова сталкиваемся зубами и жадно приникаем друг к другу.

Истосковавшиеся. Разгоряченные. Потерявшие реальность.

Язык к языку.

Кожа к коже.

Тело к телу.

Внутри кипит лава-кровь. Неистово грохочет в ушах. Стучит по артериям и сосудам. Добирается паутинкой до самого главного органа, с трудом справляющегося сейчас со своими функциями.

Не остановилось бы. Не разорвалось бы…

Пальцы Яна скользят по моей шее. Двигаются ниже. Сжимают обнаженное плечо, спускаются до локтя. Сменив маршрут, проходятся вдоль позвоночника, пока вторая рука сильнее стискивает талию.

Пьяные поцелуи становятся все откровеннее. Объятия теснее. Слова нецензурнее.

Эмоции, переполняя до краев, душат и рвутся наружу.

Ощущения, помноженные надвое, оглушают. Ослепляют. Дезориентируют.

Мучительно больно и убийственно хорошо. Вот так это чувствуется…

— Почему ни разу не пришла ко мне на дурку? — обиженно интересуется вдруг, нехотя разрывая поцелуй.

— Ты сам об этом просил, разве нет? — отвечаю, не сразу очнувшись.

— А разве ты когда-нибудь меня слушалась? — приподнимает за подбородок.

— Не надо, Ян… Я не хочу вспоминать тот день.

Слишком больно. Наше свидание в СИЗО отложилось в памяти душераздирающей картинкой.

«Не приходи больше, Дарина».

«Все кончено».

— Я хотел тебя отпустить. Посчитал, что будет правильно, если ты начнешь новую жизнь.

— Как видишь, мне так и не удалось это сделать, — выпрямляюсь. Принимаю сидячее положение и поправляю бретельку от майки.

— Значит, по-прежнему любишь? — продолжает с жестокой невозмутимостью выворачивать меня наизнанку.

— Значит, по-прежнему люблю, — соглашаюсь, до конца обнажая чувства.

Невольно вздрагиваю, когда заключает в кольцо своих рук и прижимает спиной к груди, касаясь губами пылающей скулы.

— Так я и знал…

Мне хочется его пристукнуть. Чем-нибудь очень тяжелым.

«Так я и знал».

Выражаясь его же словами, злюсь на него адски!

— Ты… Такая милая в гневе, — выдает, наблюдая за моей реакцией.

— Пьянь, — ворчу, качая головой.

Горячие губы припадают к шее. Медленно и чувственно проходятся вдоль ее изгиба.

— Ян… — взволнованно выдыхаю, когда поцелуй становится настойчивее.

— М?

Зажмуриваюсь от удовольствия.

Как же он целует, Господи!

— Ты с Ингой… У вас… Было тогда что-то?

Вершинина говорила, что нет, но я хочу услышать это от него. Все-таки ту ночь она провела в его квартире.

— Не было, — отвечает, не раздумывая.

— А вообще… — цепляюсь за его руку, скользнувшую к груди. — Сколько их было?

— Кого их, Арсеньева?

— Девушек, с которыми ты… — не хочу даже произносить это. — Ну ты понял.

— Очень сейчас это важно, — отзывается недовольно.

— Но я хочу знать, — гну свою линию. — Берем хотя бы последние полтора года.

— Год, в который вошло пребывание в дурке и СИЗО можешь смело вычеркивать, — усмехается он невесело. — Там я мог развлекаться в подобном ключе разве что наедине с собой.

— То есть… — краснею до корней волос. Хорошо, что в темноте этого не видно.

— Питонить, Арсеньева, — поясняет, явно издеваясь. — Тебя интересуют подробности? Частота? Мои фантазии?

— Нееет, — спешу остановить его.

— Будь уверена, в такие моменты я представлял только одного человека. Догадываешься, кого? — прикусывает мочку уха и зализывает ее языком.

— Ладно. Ясно, — пытаюсь оставаться на нужной волне. — Период «до»? Академия.

— Никого.

— А школа? Выпускной класс.

— Это херов допрос? — начинает заводиться.

— Значит, были… — озвучиваю за него.

— Я далеко не святой, Арсеньева, — отвечает зло.

— Понятно, — пальцы до боли сжимают одеяло, а на глазах от слепящей ревности выступают слезы.

Пока я страдала по нему, он развлекался с другими.

— Для меня это ничего не значило, — произносит спустя минуту напряженной тишины.

— Как же, — воздух с шумом покидает мои распухшие легкие. Убираю от себя его руки. Отодвигаюсь. Ложусь, отворачиваясь к стене.

— Приехали, — комментирует, цокнув языком.

Как не стараюсь сдержаться, а все равно не получается. Глухо реву, закусив зубами подушку.

— Дарин…

Почему же так больно? И вот вроде умом понимаю, что веду себя глупо, но ничего поделать не могу.

— Когда мы встречались… Тоже с кем-то еще спал? — выталкиваю из себя силой.

— Ты думай, что несешь!

— А что? Спор подразумевает ограничения? — уточняю язвительно.

— Дура!

— Угу. Ааай… — пищу, когда он резко дергает меня за плечо назад и забирается сверху, подминая под себя.

Тяжелый. Взбешенный. Слишком близко.

— Слезь, — требую, запаниковав.

— Не было никакого спора с моей стороны, — фиксирует ладонями лицо. Так, чтобы не могла отвернуться и смотрела только на него.

— Неправда! — кричу гневно.

— Правда, Арсеньева, клянусь. Я сразу отказался. Еще в свой день рождения, когда Беркут заявил о том, что следующей жертвой должна стать именно ты.

— Я тебе не верю, — закусываю губу, дабы не разрыдаться. — Все ложь. Все у нас было не по-настоящему!

— Да нет же, черт тебя дери! — орет свирепо. — По-настоящему, Даш.

— Нет. Ты выложил тот видеоролик… Где я… Где слышно, что мы… — задыхаюсь под ним, ощущая, как накатывает то самое острое разочарование. Горькое на вкус. Отравляющее кровь.

— Выложил, — слышу как скрипят его зубы. — Я поступил как мразь, знаю. Хотел доказать себе, что ты такая же, как и все они. Хотел навсегда от тебя избавиться. Выдрать из груди. Вырезать, как опухоль. Ты же проросла по самые кишки, Арсеньева!

— Ты делаешь мне больно… — хнычу жалобно.

Его захват ослабевает, но отпускать меня он, похоже, не собирается.

— Даш… — гладит скулы, губы.

— Мне было так плохо, — судорожно вдыхая кислород, признаюсь зачем-то. — Умереть хотелось. От стыда. От унижения. Они… они ведь все смеялись надо мной.

Одноклассники. Учителя.

— Мне жаль…

— Родители от меня отвернулись. Ты ведь… будто клеймо позора на мне поставил, — шепчу сорванным шепотом. — С ним и жила все эти годы. Чувствовала себя испорченной, грязной, дефектной.

— Прекрати. Это не так, — обрывает мой эмоциональный монолог. — А родители твои — те еще уроды.

— Они меня вырастили, воспитали.

— Это их прямая обязанность, — замечает сухо.

— Нет, Ян. Это их добрая воля.

— Чего-чего? — фыркает в ответ.

— Они меня удочерили. Я совсем маленькой была…

Замирает в растерянности. Вижу, как озадаченно хмурится в полутьме.

— Мама и папа погибли. Арсеньевы долгое время не могли иметь детей, поэтому и взяли случайную сироту себе. У меня даже родственников кровных не осталось.

Он молчит. Только обнимает сильнее.

— Я люблю их, Ян. Я безмерно за все благодарна, но почему-то теперь словно последняя ниточка оборвалась. Не могу не думать, о том, что они и Леша — чужие люди. Не имею права. Так ведь неправильно, да?

— Это пройдет.

Перекатывается набок, сгребает к себе и натягивает на нас одеяло, заключив в железные объятия.

Прикрываю веки.

Как же мне хочется застыть в этом моменте навсегда. Быть маленькой слабой девочкой рядом с ним. Чувствовать его силу, заботу и тепло…

Как уснула, совсем не помню. Видимо, эмоциональное истощение дало о себе знать. Вырубило намертво. Без сновидений.

Открываю глаза, рассеянно моргаю. Сразу же приходит понимание того, что в кровати лежу одна. И это открытие, как лезвие по сердцу.

Вот так молча ушел?

Приподнимаюсь на локтях. Осматриваю комнату, залитую лучами зимнего солнца, пробирающегося сквозь занавеску.

Пусто. Ни обуви. Ни одежды.

Внутренности скручивает от обиды. Мог бы ведь хотя бы попрощаться!

Сажусь. Опускаю босые ноги вниз и обнимаю себя руками. Одно только желание испытываю — хочется по-детски разреветься. Звонко. Истерично. Отчаянно. И когда я уже почти готова зарыдать, внезапно открывается дверь.

Ян перекидывает полотенце через плечо и притормаживает на пороге.

Выдыхаю.

Долго смотрим друг на друга. Как-то по-особенному. Даже не знаю, как объяснить то, что чувствую в эту минуту. Совершенно точно погаснув, вспыхивает в районе солнечного сплетения нечто жизненно важное.

Ян подходит ко мне. Наклоняется, по обе стороны опершись руками о постель. Мягко целует в губы, обдавая свежим, мятным дыханием, и в животе мигом оживает рой дурных, трепещущих бабочек.

Отвечаю ему со всей нежностью, на которую способна, и испуганно хватаюсь за его шею, когда он поднимает меня, а потом меняется со мной местами, усаживая на себя.

— Мокрый и холодный… — только и могу вымолвить смущенно, пока от соприкосновения с его обнаженным торсом по плечам и спине бегут крупные мурашки.

— В этой вашей коммуналке отключили горячую воду, — вынуждает отлипнуть от него и увеличить расстояние между нами. Зачем — понимаю уже после, наблюдая за тем, как жадно он меня разглядывает.

— Профилактика по понедельникам, — отвечаю заторможенно, ощущая, как под кожу током проходят микроимпульсы.

Ласкает потемневшим, горящим взглядом призывно торчащую под тонкой маечкой грудь. Ключицы. Шею.

Пересыхает в горле, когда встречаемся жаждущими глазами.

Воздух накаляется до предела. Трещит. Искрит.

Одновременно подаемся навстречу. Одичало и страстно впиваемся в пересохшие губы. Максимально близко прижимаемся наэлектризованными телами. Цепляемся за волосы и самозабвенно целуемся. До ноющей боли. До томительной дрожи. Так несдержанно и пылко, что мозги напрочь отключаются. Мысли испаряются. Все, кроме одной.

Пульс частит на грани. Задыхаемся от сердечной аритмии. Коротит нас. Предохранители выбивает.

— Я столько всего хочу с тобой сделать, Арсеньева, — произносит севшим голосом и сжимает пальцами мое бедро под тканью шорт.

— Сделай, — прошу. Почти умоляю.

Сдаюсь. Белый флаг. Навсегда.

— Даш, у вас есть черный чай? Ух, ну ни фига себе… — слышу за спиной удивленный возглас соседки по этажу.

Черт-черт-черт. Как же я не подумала о том, что кто-то может войти и застукать нас вот таких, раскаленных до предела, готовых сорвать друг с друга одежду.

— Пардооонте, я только пару пакетиков возьму, не отвлекайтесь, — щебечет Лерка, громыхая банками.

— Блин, — умирая со стыда, роняю лоб на его плечо, когда раздается хлопок двери.

— Да ладно тебе, — в отличие от меня, абсолютно спокоен. Будто ничего не произошло.

— Она все видела! Какой ужас! — прижимаю ладони к горящим щекам.

— Что такого она видела? — насмехается надо мной. — Мы же не…

— Дай-ка я с тебя встану, — приподнимаю ногу, но он возвращает ее назад.

— Нет.

— Ян, пожалуйста. Сейчас вернется Инга и…

— Дослушай сначала, — резко пресекает мое нытье.

— Только быстро, — предупреждаю нервно.

— У меня не то чтобы целая речь, — чеканит, закатывая глаза.

— Хорошо.

— Так вот… — прочищает горло. Хмурится. Какое-то время почему-то молчит.

— Абрамов, что такое? — перехватываю его взгляд. Решительный и серьезный.

— Я хочу тебя, Арсеньева.

— Ты… — толкаю его в грудь, не в состоянии найти подходящего слова.

— Да не только в постель, — добавляет громко и ловит мое запястье. — В свою… Жизнь. Во всех смыслах хочу. Это ясно?

Замираю на мгновение. Отдергиваю руку. Контуженно на него пялюсь. Оглушенная. Обалдевшая.

— Чтобы по-нормальному. Как у всех… Понимаешь? М? — смотрит в глаза, сплетает наши пальцы.

— Понимаю, — шепчу тихо, боясь даже дышать.

— Не спеши с ответом: согласна или нет. Я не давлю и не требую его прямо сейчас.

— Ян…

— Я оставлю тебе ключи от своей квартиры, — прижигает меня взглядом, в котором читается целая гамма противоречивых эмоций. — Если ты придешь, это будет означать, что ты готова дать мне шанс. Если нет… Я приму это.

Совершенно оцепенев, не знаю, как реагировать.

— Я хорошо помню твои слова про яму. В полной мере осознаю, о чем прошу, и на что тебя подписываю, — продолжает уверенно. — Ты должна очень хорошо подумать, Дарин. А перед этим выполнить одну мою просьбу…