Аритмия

Глава 52. Точка невозврата

— Дамы и Господа, мы готовимся к взлету и просим вас: выключить все электронные приборы, убрать откидные столики, привести спинки кресел в вертикальное положение, открыть шторки, застегнуть ремни. Благодарим за внимание!

Самолет катится по взлетно-посадочной полосе аэропорта Шереметьево. Четыре часа спустя я буду в родном Новосибирске. Дома.

Отворачиваюсь к иллюминатору. Спокойно выдохнуть могу только теперь, оказавшись на борту боинга. Сейчас железная птица взлетит в небо и оставит позади Москву. Город, который я люблю и ненавижу единовременно.

Столица подарила мне вожделенные крылья, но вскоре обломала их и лишила навсегда. А еще безвозвратно изменила меня прежнюю. Внутри погас тлеющий огонек. Огонек надежды и веры. В добро, людей…

Поступая по совести, продолжая слушать сердце и доверять, что я получила взамен? Разочарование, горькое на вкус. И опустошение. Полное. Пугающе осязаемое.

Мир вовсе не такой, каким казался в детстве. Он холодный и неприветливый. Сплошные оттенки черного. Это мир, в котором унижают, предают и причиняют боль. Мир, в котором правда и закон — параллельные прямые. Мир, в котором, люди чрезвычайно жестоки по отношению друг к другу. Даже самые близкие.

У таких, как я, совершенно нет шансов на то, чтобы выжить. Рано или поздно стекла розовых очков разбиваются, и ты начинаешь видеть все в ином цвете. Ты вдруг понимаешь, что те принципы и установки, которые годами в тебя закладывали родители, не работают. Справедливость не торжествует. То хорошее, что ты пытаешься привнести в жизнь других, — не ценится. Дружба с легкостью может оказаться фальшивкой, а красивая любовь существует лишь на страницах женских романов. Только там слова «я люблю тебя» и «навсегда» имеют хоть какую-то ценность.

Знаете, никогда не считала себя особенной и сейчас не пытаюсь изображать невинную жертву обстоятельств, просто я всегда думала, что самое главное в человеке — это его душа. И за ее содержимое не должно быть стыдно.

В церковно-приходской школе с детства внушали, что она должна быть чистой, невзирая на происходящее вокруг. Нельзя впускать в нее злость, обиды, желчь и грязь. Нужно бороться. Каждый день, каждую минуту.

Выстояла ли я в борьбе за свою душу? Мне кажется, что нет. Потому что там, в темном переулке она медленно умирала. И я ничего не могла с этим поделать…

Мне было очень-очень холодно. Лицо пекло. На языке ощущался металлический привкус. Коленки жгло от ледяного снега, а в глазах стояли слезы.

Мне хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Мне хотелось домой, к маме. Мне хотелось проснуться и с облегчением выдохнуть, но, увы, этот кошмар происходил наяву.

«Ну не ной, Арсеньева, ты же, как выяснилось, любишь раздеваться на камеру. Порадуй и нас маленьким представлением. Всего-то пара фоток, от тебя не убудет. Вперед».

Сама бы я ни за что не стала исполнять этот его приказ. Но мне услужливо «помогли».

Раздели догола.

Поморщившись, прислоняюсь лбом к стеклу и зажмуриваюсь. Взлетели, а я будто в бесконечную пропасть падаю и никак не разобьюсь.

«Да никто тебя не тронет, сопли подотри. В самом деле, мы ж не звери какие-нибудь».

Я даже нашла в себе силы рассмеяться в ответ на эту его фразу.

«Приму извинения за стукачество, возьму с тебя обещание забрать документы из академии и отпущу с Богом. Даже до общаги доставлю. По моей вине ты пропустила автобус…»

Откручиваю крышку на бутылке, жадно пью, а затем машинально вытираю губы тыльной стороной ладони. Мерзкие картинки никак не желают убираться из моей головы.

«Давай. Прощение надо заслужить. Вставай на колени».

Руслан виртуозно играл на нервах и прекрасно понимал, что творилось со мной в тот момент. Ему нравилось пугать и ломать меня. Нравилось видеть в глазах страх и протест. И когда я произнесла «лучше убей», в ответ прозвучало снисходительное «Ботинки целуй. Сто тридцать первой даже в планах не было. Я, по-твоему, идиот?».

Знание статей уголовного кодекса теперь не удивляет. Поход в отделение расставил все по своим местам. Мой рассказ вызвал у следователя лишь подобие ленивой улыбки.

«Девушка, а о чем, собственно, идет речь? Сами ведь говорите, что ничего не было. Нет оскверненного тела — нет дела».

Леша молчать не стал. Вступил с сотрудником полиции в словесную перепалку. Долго возмущался, пытался воззвать следователя к совести и даже начал угрожать обращением в вышестоящие инстанции. После чего нас напрямую предупредили, идите мол домой, ребята, и в следующий раз хорошо подумайте прежде, чем приходить с подобной клеветой. Каримов Арсен Амирович — уважаемый человек.

Насколько уважаемый, Леша потом с помощью гугла выяснил…

— Поезжай пока домой, ладно?

— Леш, — цеплялась за брата, рыдая у него на плече.

— Мы разберемся, Даш. Все обязательно разрешится, — обещал он, крепко меня обнимая. — Поезжай. Родители будут рады. Мать всегда плачет, когда за тебя спрашивает.

И я решила последовать его совету. Ян отговаривал, пытался заставить меня поехать к нему, к Роме, в гостиницу. Куда угодно, только не в Новосибирск. Но я, глядя в его горящие отчаянием и безумием глаза, все отчетливее понимала: надо. Надо забирать свои документы из академии. Надо опять начинать с чистого листа. Снова бежать. От Него. Насовсем. Потому что мне все еще больно…

«Что если мне не нужна другая?»

Я столько думала об этих его словах…

Не нужна?

Он говорит одно, а делает совершенно иное.

Вершинина осталась у него ночевать. Ее сообщение, адресованное Рите, развеяло все мои глупые сомнения, но сорвавшееся с его губ «не уберег» все же царапнуло по сердцу острой бритвой. Как и то, что он, потерянный и удушенный чувством вины, склонив голову, сидел у моих ног.

Не уберег.

А разве ты когда-то пытался, Ян?

Все-таки насколько жестокая ирония у судьбы. Я так жаждала спасти его душу, а в итоге безвозвратно потеряла свою…

Аэропорт Толмачево встречает суетой. Бесконечные чемоданы. Шум. Голоса. Объявления. Опаздывающие пассажиры. Провожающие. Встречающие.

Меня вот никто не встречает, хотя я знаю, что Леша сообщил родителям о моем приезде…

Закинув рюкзак на плечо, плетусь к выходу. Ехать на такси одной страшно. Поэтому, затерявшись в толпе, встаю в очередь на автобус. Так добираюсь до метро, а там уже по красной ветке до Октябрьской.

Иду по знакомому маршруту, разглядываю дома, магазины, аллеи. Странное дело, совсем ничего не чувствую. Ни ностальгии, ни тоски, а я ведь так давно здесь не была… Должно бы что-то всколыхнуться внутри, но чуда не происходит даже у двери нашей квартиры.

Пальцы не сразу тянутся к звонку, а когда эта самая дверь открывается, и на пороге появляется мама, я окончательно теряюсь.

— Даринка, — ее теплые руки обнимают меня на короткое мгновение. — Ой…

Замирает, обеспокоенно осматривая мое избитое лицо. Прижимает ладонь ко рту, в точности повторяя жест Вершининой.

— Что это с тобой? — интересуется испуганно.

— На меня около центра напали, но со мной все в порядке, мам.

Не хочу, чтобы она в очередной раз из-за меня переживала.

— Какой ужас! Денег хотели?

— Да.

Лгу, ведь так нам обеим будет проще.

— Сволочи! Ты проходи, дочка, не стой, — отступая назад, запускает меня в квартиру.

Снимаю рюкзак, расстегиваю куртку и стаскиваю сапоги. Мама все это время внимательно за мной наблюдает. Выпрямляюсь. Сцепив руки в замок, робко улыбаюсь, ведь повисшая между нами тишина начинает давить и нервировать.

— Натаааш, кто там? — доносится до меня взволнованный голос бабушки.

— Ба, это я.

— А… Вернулась, блудница треклятая, — получаю вместо приветствия.

— Идем на кухню. Ты извини, что не встретила в аэропорту. Бабушку сейчас нельзя оставлять одну. Она тут недавно упала с кровати, а я в магазине была…

— А где папа? — осматриваю нашу маленькую кухоньку.

Когда-то мы всей семьей засиживались здесь до позднего вечера. Гоняли чаи, играли в настольные игры под ненавязчивый шум старенького телевизора. Делились новостями, обсуждали планы. Грядущий переезд в Москву.

— Папа… — она как-то сникает и странно меняется в лице. — Папа у Степаныча. Садись. Ты голодная? Я тут салат нарезала, курицу запекла. День рождения, как никак.

День рождения. Он у нас с ней в один день. А я без подарка. Стыдно. Что-нибудь куплю для нее завтра.

— Чай налить?

— Да я, наверное, ничего не хочу, мам.

— Тебе надо… Вон какая худющая!

Выставляет передо мной салатницу, тарелку с кабачками и блюдо с запеченой курицей. Присаживается напротив.

— Как твои дела? Учеба? Работа?

— Все нормально, — глаза в глаза.

Учеба. Работа. Разве ты не видишь? От меня одна оболочка осталась. Я ведь даже живой себя не чувствую.

— Ешь.

А я понимаю, что кусок в горло не лезет. Ее показная радушность так не вяжется с теми эмоциями, что написаны на осунувшемся, постаревшем лице.

— Мам…

Из ее глаз начинают катиться слезы.

— Ой, дочка… Врешь мне. Все ты врешь! — достает платок из кармана застиранного халата. — Домой теперь вернешься?

Неужели Леша все рассказал ей? Но я ведь просила. Никому.

— Я…

— Боже мой, Даша, ничему тебя жизнь не учит! — рыдая, качает головой. — Ну куда нам внуков сейчас? — смотрит на мой абсолютно плоский живот. — Отца сократили, он пьет беспробудно. Бабушка после перелома не встает. Я сутками с ней вожусь. Ну почему ты совсем о нас не думаешь?

— Какие внуки, мама? — уточняю ошарашенно.

— Я все знаю. Сережа утром мне звонил. Поздравлял… Как-то само собой разговорились.

Ах, Сережа звонил! Это многое объясняет.

— Такого парня бог послал! А тебя понесло опять! По рукам пошла!

— Мы просто расстались, только и всего.

По рукам пошла.

Во мне закипает обида.

— Дитя нагуляла и сразу о родителях вспомнила!

— Мама, посмотри на меня, пожалуйста, — в отчаянии кричу я.

— Столько сил в твое воспитание вложили! С таким трудом в один из лучших вузов страны устроили! — ее плечи ходят ходуном.

— Мама, — выдыхаю порывисто.

— Я-то помогу, чем смогу, но ты хоть представляешь, какой позор нас ждет? — она громко сморкается. — Слухи поползут среди соседей, знакомых, родственников. Скажут, привезла из столицы в подоле. Учебу бросила. Срам какой…

Вспоминается Ритка. Прямо как будто ее слова звучат.

Встаю. Возвращаюсь в прихожую.

Ноги механически влезают в сапоги.

Рука сдергивает с вешалки пуховик.

Вообще ничего объяснять не хочется. Так противно и тошно вдруг становится.

Зачем я сюда приехала? На что вообще рассчитывала? На сострадание, поддержку и тепло? Смешно. Эти люди давно поставили на мне жирный крест.

— Ну куда ты собралась на ночь глядя?

— Не могу здесь находиться.

— Натаааш, чего там? — затягивает бабушка. — Воды мне дайте! И пусть эта хать зайдет поздороваться. Совсем совести нет?

Небрежно повязываю шарф на шею. Хватаю рюкзак, брошенный на пороге, проворачиваю ключ влево.

— Дарина… — мать цепляется за рукав моей куртки. — Подожди, куда же ты? Дарина… Даша!

— Нет причин так убиваться, мама. Я не беременна, — обернувшись, успокаиваю ее, уже стоя на лестничной клетке. — И даже если это когда-нибудь случится, поверь, вы будете последними, кто узнает. Прощай.

Сбегаю по ступенькам, толкаю тяжелую дверь подъезда на улицу. Задыхаясь, глотаю морозный воздух, потому что внутри все горит. Плавится.

Даже и не помню, как в метро оказалась. И как вернулась в Толмачево — тоже.

Сижу и смотрю на большую, нарядную елку, мерцающую разноцветными огоньками. Глаза сухи, лишь ладони немного дрожат. Белый шум в голове, зияющая дыра в груди.

Я так хотела домой, а оказалось, что его у меня и нет вовсе.

Ничего нет.

Никого нет.

Совсем никого…

Ночевать остаюсь в аэропорту. Просто потому что не знаю, что мне делать дальше и куда идти. Надо что-то решать, а я сейчас на это вообще не способна. Такая безысходность накрыла, что хоть вой. Да только слез не осталось.

Возвращаться в Москву не хочу. Оставаться в Новосибирске тоже. Здесь, конечно, есть родственники и знакомые, но, учитывая мой внешний вид, соваться к ним в гости — полнейшее безумие. Ведь случится страшное! Поползут слухи и домыслы, а этого так боится мама!

Кстати о ней. Она с ночи обрывает мой телефон, но я совершенно не настроена с ней разговаривать. Мой приезд был ошибкой, и вчерашняя встреча поставила окончательную точку в наших отношениях. Я больше не буду навязываться и стучаться в закрытые двери. Я устала бесконечно оправдываться и что-то доказывать. Мне надоело распинать себя за то, что я так и не сумела стать идеальной дочерью. Не сумела, да, сожгите меня за это на костре…

Разве не должны родители любить и принимать своих детей такими, какие они есть? Оказывать поддержку в трудной ситуации? Вставать стеной?

Разве не должен отчий дом быть самым безопасным местом на свете? Обителью тепла и света…

Разве не должна мать интуитивно чувствовать внутреннюю боль своего ребенка и его душевное состояние?

В общем-то у нас была обычная среднестатистическая семья. Со своими тараканами, конечно. Один только «режим» чего стоил. Строгие правила и четкие установки. Шаг вправо, шаг влево — расстрел, но все это «ради моего же блага».

Так мне раньше казалось. В это я раньше верила.

Честно говоря, одно могу сказать точно: мне всегда не хватало какой-то элементарной родительской ласки. Может поэтому сама я придаю чересчур много значения тактильным ощущениям, поцелуям, объятиям.

Помню, как на первых порах Яна озадачивало мое поведение. Я ведь могла запросто взять его за руку, когда мы шли по улице. Могла остановиться посреди нее же и вдруг обнять.

Прощаясь, у подъезда, прижаться к широкой груди и, зажмурившись, долго слушать, как бьется его сердце. Перебирать часами колечки темных завитушек, пока он лежал на моих коленях. Целовать: нежно и совсем не по-взрослому…

Для меня это было способом сказать: «ты мне нужен».

Я хотела, чтобы он чувствовал. Чувствовал, что его любят. Потому что была абсолютно уверена, в желании «быть нужным» мы с ним очень сильно похожи, ведь в наших с ним семьях с лаской было туго. Только вот все равно есть между нами разница: я, несмотря ни на что, научилась дарить тепло окружающим меня людям, а он, к сожалению, нет…

Что-то щелкает внутри, когда слышу, как объявляют о начале регистрации на рейс до Санкт-Петербурга. Гонимая чем-то необъяснимым, покупаю билет в кассе «Аэрофлота», и даже жаба не душит за кусачую цену. Благо, у меня всегда есть неприкосновенный запас.

Несусь к указанной стойке, встаю в длинную очередь, и дурная волна пьянящей свободы захлестывает с головой.

Питер, утопающий в снегу, невероятно красив. Поверить не могу, что рискнула сюда отправиться. Вот так спонтанно, да еще и одна.

С каким-то особым трепетом провожаю взглядом здания исторического центра, мелькающие за окошком. Мне спокойно и хорошо. Словно я пришла на встречу со своим старым другом. И он тоже рад меня видеть.

Заселяюсь в гостиницу, номер которой удалось забронировать еще в Толмачево. Осматриваюсь. Разбираю вещи, принимаю душ и забираюсь в уютную постель. Глаза помимо воли слипаются, потому что там, в аэропорту, как впрочем и в самолете, толком поспать не удалось. Косточки ломит, голова болит, и мысли сбиваются в кучу.

Проваливаюсь в беспокойный сон и просыпаюсь лишь несколько часов спустя, когда тело и разум немного приходят в себя.

Включаю телефон и перезваниваю только одному человеку. Брату.

— Даша, ты где? Мать воет, ничего понять не могу.

— Со мной все в порядке.

— Ты в Новосибирске? — спрашивает встревоженно.

Молчу. Вот что я должна ему сказать?

— Нет.

— В Москву прилетела?

— Я в Питере.

Поднимаюсь с постели. Босыми ногами шлепаю по ковру и, распахнув шторы, смотрю в окно на улицу Восстания.

— Когда вернешься?

— Пока не знаю.

Не хочу даже думать об этом.

— Ты… будь, пожалуйста, осторожна. Поздно никуда не ходи.

— Ладно.

Сбрасывает вызов, а я еще какое-то время слушаю короткие гудки. До тех пор пока в области желудка не ощущаю острую боль. Вторые сутки ничего не ем, вот он и решил о себе напомнить.

Собираюсь долго и муторно. Сперва пытаюсь замаскировать лицо тональной основной и пудрой, но вариант «после» выходит в разы хуже чем «до». В итоге смываю неудачный макияж и обрабатываю пострадавшую кожу. Царапина от массивного кольца глубокая и длинная. Отек на скуле все еще не спал. Синяки расцвели пышным цветом, а на губе образовалась корочка. В общем, видок, конечно, тот еще. Девушка, сидящая за стойкой, провожает меня таким сочувствующим взглядом, что не по себе становится.

Невский Проспект, на котором я оказываюсь спустя десять минут, украшен праздничной иллюминацией. Витрины магазинов пестрят гирляндами и стильными елочками. Туристы греются традиционным питерским способом, а с неба крупными хлопьями срывается снег.

Петербург прекрасен в любое время года, но сегодня — это самая настоящая зимняя сказка, очутившись в которой, на какой-то момент забываешь о своих невзгодах. Просто становишься частью чего-то прекрасного. Просто прикипаешь к этому городу навсегда. В моем случае это было неизбежно. С этим городом меня связывает самая настоящая любовь с первого взгляда.

Останавливаюсь, чтобы послушать музыкантов. Затем бреду куда глаза глядят, и вскоре упираюсь носом прямо в «Дачники».

Естественно, я не могу пройти мимо. Тяну на себя дверь и отряхиваю пуховик от снега. С трудом отыскав свободное местечко, устраиваюсь поудобнее. Улыбаюсь, тихо подпевая советским хитам, и заказываю всего понемногу: картофельные дранники, компот, сырники и… солянку.

Сытая, обогревшаяся и довольная снова отправляюсь на улицу. Неспешным шагом прогулявшись до Эрмитажа и обратно, возвращаюсь в гостиницу. Не поздно, как и обещала Леше.

Не включая свет, забираюсь на подоконник и под бормотание плазмы, висящей на стене, несколько часов кряду с интересом наблюдаю за тем, что происходит снаружи. Гадаю, куда и к кому торопятся проходящие мимо люди. Почему ругаются мужчина и женщина в доме напротив. По какой причине заливисто и звонко смеется внизу молодежь…

В половину первого на телефон приходит сообщение.

ЯН:

Залезаю в кровать. Глотая соленые слезы, перечитываю строчку за строчкой. Понимаю, что до него дошли те унизительные фотографии. Не знаю, наверное, нутром чувствую…

Подсознательно молю «позвони мне», однако этого не происходит.

Пальцы печатают ответное сообщение, но тут же стирают все до последней буквы, закрывают мессенджер и выключают звук. Натягивают одеяло по самые уши, и я отворачиваюсь к стене.

Видел. Он все видел.

А я так этого не хотела…