Аритмия

Глава 46. Даша плюс один

Когда я закрываю дверь за своей спиной, стрелка часов уже переваливает за полночь.

В квартире темно. Холодно. Пусто.

Папаша недавно съехал к себе, и все стало как раньше… Наконец-то.

Вешаю связку ключей на крючок, снимаю куртку и разуваюсь. Не включая свет, прохожу в гостиную. Заваливаюсь на диван, пялюсь в потолок, медленно выдыхаю и устало потираю глаза.

Савелий опять всех напугал. Очередной приступ, паникер-Рома, Арсеньева в слезах и толпа глазеющих зевак.

Доорались. Кто же знал, что мелкий так разнервничается, наблюдая за нами. Я виноват в том, что у меня даже и мысли не возникло на этот счет. Виноват в том, что не смог сдержаться. Виноват в том, что сразу не среагировал на его встревоженный голос.

Савку по рекомендации врача в больнице продержат еще дня три минимум. Это всегда происходит. Жизненно важные показатели должны прийти в норму, тогда отпустят. Собственно, так и существуем. Каждый день как последний… Причем с самого его рождения.

Рома думает, что ему одному страшно. Но это не так… Я чертовски боюсь за Савелия. Всякий раз. Просто понимаю, что моя холодная голова и умение держать себя в руках — это то, что необходимо в подобных ситуациях. То, что нужно мальчишке в эти моменты. Потому что семейка у него та еще. Ромкины предки чересчур кипишные и нервные. Да и сам он такой. Всю больницу на уши сегодня подняли.

Савка тоже боится. А еще мой маленький боец очень устал… Немой вопрос, застывший в его глазах, убивает. Он будто молча спрашивает: «Это все, Ян, или еще нет?».

Конечно, нет.

Другой расклад я вряд ли вынесу.

Переворачиваюсь на бок. Мысли то и дело возвращаются к зареванной Даше и той вещице, которую она, второпях, оставила на лавке.

Я с минуту в своем мозгу видел один сплошной черный квадрат. Потом вдруг резко пришло осознание происходящего. А вместе с тем пришла неконтролируемая злость.

Беременна.

Итак мозги кипели, стоило представить ее с электриком… А тут такое. До блевоты.

Нет, нормальные взрослые люди заранее детей планируют. Здесь же больше похоже на залет по неосторожности.

Если он есть этот самый залет…

А если нет?

То что…

А вдруг электрик ни при чем?

Еще же имеется кандидат. Козлятина Лавринович. Уж больно он напрягся, стоило мне начать ему угрожать. Хотя надо предполагать, любой на его месте очканул бы. Запугать до трясучки — это прямо-таки мой дар. Пользуюсь им, сколько себя помню.

Да нет, вряд ли он.

Даша-Даша… Ну какого…

Под ребрами болезненно саднит.

Как, твою мать, вообще это принять? Как принять тот факт, что у нее под сердцем маленький электрик?

Резко поднимаюсь с подушек. Принимаю сидячее положение, сжимаю голову и рвано дышу сквозь стиснутые до скрежета зубы.

Ненавижу ее. Наверное…

Шею свернул бы, но умом понимаю, что здесь, похоже, просто настала та самая точка невозврата. Конец. Финиш. Черта.

Она же так просит оставить ее в покое. И придется ведь, если дурацкий тест (будь он трижды проклят!) покажет две полоски.

Сойдутся. Поженятся. Станут ячейкой общества. Будут растить сына или дочь.

Коротит внутри, да и разум на такие картинки отзывается протестом.

Ну что за дура? Первый курс. Совсем сопля же еще! И этот тоже хорош, мог бы и подумать верхней головой. Осеменитель херов.

Встаю. Иду на кухню выпить воды. Размышляю на тему того, какой будет реакция новоявленного папаши. На аборт точно не отправит. Он же весь из себя такой положительный. (Со слов Вершининой).

Обрадуется? Расстроится?

Я бы на его месте…

Что за звездец вообще? Какое еще «бы»? Ты не на его месте.

И что за место такое? Есть оно вообще?

Давно не видно этого малохольного рядом с ней.

Вдруг и правда с преподом мутит?

Да ну… Не стала бы. Или все же да?

Чашка с грохотом летит в раковину.

Не могу понять, что со мной происходит. Внутренний бессвязный монолог только сильнее заводит. Аж до трясучки. В кровь будто отравы химической впрыснули. Хочется ломать и крушить все вокруг.

Ее величество Ревность пожаловала. Как скрутило там, на ВДНХ, так и не отпустило до сих пор.

Беременна.

Морду сто процентов снова перекосило. Не могу спокойно думать об этом. Зацепила эта новость. Ржавым гвоздем застряла в левом подреберье. Не вытащить.

В ушах звучит заливистый смех Савелия, а перед глазами Арсеньева, закручивающая «винт» на льду. Волосы пшеничного цвета разлетаются в стороны, щеки горят ярким румянцем. Широко улыбается мальчишке. Она и мне вот так раньше улыбалась. Открыто, искренне.

Сейчас в ответ только холодный, напряженный взгляд исподлобья.

Держит дистанцию.

Острит. Язвит. Кусается. Колючки выпустила.

Научилась.

Научил.

Говорить «нет». Раньше не умела…

Захожу в спальню и прямо в одежде укладываюсь на кровать. Вспоминаю, как Даша не смогла сказать мне «нет». Прямо здесь.

Совсем юная. Растерянная. Сомневающаяся. Смущенная моим напором. Разомлевшая от жарких поцелуев и торопливых ласк.

Лежала подо мной. Красивая. Испуганная. До одурения нежная.

Дрожала, покрываясь мурашками. Доверчиво смотрела в глаза. Покорно глотала катящиеся по щекам слезы, потому что я был слишком несдержан и груб. Меня в какой-то момент унесло. Накрыло. Затопило. Я словно опьянен был. В хлам. Только не алкоголем, а ею.

Как сейчас вижу перед собой мокрые, трепещущие ресницы, влажные полураскрытые губы и взгляд, полный чего-то такого… отчего внутренности полыхали костром и дышалось через раз.

До самого утра не мог от нее оторваться. Мучил отзывчивое тело. Смотрел на нее. Целовал ее. Всю… Много. Долго.

Уже на рассвете, кутаясь в одеяло, зачем-то начали читать друг другу стихи. Один из них запомнился мне особенно. Я потом его отыскал…

Полагаю, сейчас она считает иначе.

Что думаю я?

Мерил как и всех? Точно нет…

«Скажи, что я для тебя особенная» — отчаянно шептала она той ночью.

Вряд ли я говорил ей нечто подобное. Но то, что чувствовал это на интуитивном уровне, определенно да.

Особенная.

Потому растоптал без жалости и сожаления, стоило ей лишь раз оступиться. Уничтожил все хорошее одним простым действием.

Знал, что обратного хода не будет. Мы с ней изначально были обречены на билет в один конец. Потому что такие, как Даша, должны доставаться порядочным и правильным Сережам. А не ущербным моральным инвалидам вроде меня.

Я и раньше постоянно на нее смотрел, но теперь это больше походит на своего рода мазохизм. Потому что за девчонкой я наблюдаю чересчур пристально и внимательно. Ищу перемены. Косвенные признаки. Пытаюсь смириться с тем, что происходит, но вот принять и переварить пока не особо выходит. Зубы уже сточил к чертям собачьим.

Какой по счету взгляд на Арсеньеву…

Подмечаю, что она бледнее обычного.

Синяки под глазами.

Практически засыпает, хотя старательно строчит в тетради конспект.

Скоро тебе не до учебы будет… Здравствуй, академ, пеленки и бессонные ночи. Ты ведь даже не представляешь, что тебя ждет…

Кстати, про бессонные ночи. У меня так и не получилось сегодня отключиться. Глаз не сомкнул. Как долбаный филин до самого восхода солнца пялился в темноту, воюя с собственными внутренними демонами.

— Ян, мы едем в клуб на выходных? — спрашивает Инга, склонившись ко мне.

— Посмотрим, — пространственно отвечаю я.

— А может погуляем? Ну или в кино сходим…

— Что?

— Да куда угодно в принципе, лишь бы вдвоем, — мурлычет она, кокетливо стреляя глазами.

В последнее время компания Вершининой раздражает. Вернее раздражает ее интерес ко мне.

— Я скучаю по тебе. Ты стал редко появляться в академии. Может, пригласишь к себе в гости? — как бы невзначай предлагает она. Жмется ближе и оставляет поцелуй на моей щеке. — Я не против.

— Молодые люди, напоминаю, что вы находитесь в аудитории, — недовольно скрипит профессор, явно обращаясь к нам.

Даша поднимает руки вверх, ловко скручивает из волос подобие ракушки и фиксирует ее карандашом.

Случайно оголившийся при этом живот выглядит абсолютно плоским. Но, учитывая, что срок, скорее всего еще маленький…

— Ян, ну так что? — в поток моих беспокойных мыслей снова вклинивается голос Инги.

— Я позвоню тебе, — бросаю, неотрывно глядя на Арсеньеву.

Тонкая, лебединая шея так и притягивает взгляд. Сомкнуть бы на ней ладони…

— Прикинь, просыпаюсь сегодня, а эти двое в слезах, — шепотом рассказывает моя соседка по парте.

Очевидно речь идет о Даше и ее подруге Рите. Они, по ходу помирились. Вон даже сидят опять вместе.

— Арсеньева беременна. Я застукала ее с тестом в руках. Там две полоски, сама видела, — многозначительно хмыкает Вершинина. — Она, конечно, поспешила его спрятать, но итак все понятно. Звездец… Залет.

Шариковая ручка с хрустом ломается напополам, острыми краями пластмассы впиваясь в кожу.

Ну все. Вот и приговор.

«Там две полоски».

Надежда умирает последней. Умерла только что.

«Там две полоски».

Приступ удушья. Острое отчаяние растекается по сосудам. В ушах шумит. В горле будто песок. Не сглотнуть… Под ребрами болезненно скукоживается орган, именуемый сердцем. Он с чего-то вдруг «решил» мне напомнить о том, что существует не только для того, чтобы перекачивать кровь.

— На мой вопрос, собирается ли она сообщить Сергею о ребенке, Даша закатила глаза. Ну и в общем, как только они ушли, я сама ему позвонила.

Поворачиваюсь к ней и вопросительно вскидываю бровь.

— А что? — пожимает плечами. — О таких вещах молчать нельзя. Отец всегда должен быть в курсе!

Пара заканчивается, но мы с ней продолжаем сидеть на своих местах.

— И? — давлю из себя я, наблюдая за тем, как Дарина складывает вещи в сумку.

— И реакция Матвеева меня поразила. Он вообще не обрадовался. Сказал «поздравляю ее с этим» и отключился. Я, если честно, такого не ожидала.

Вот ведь мразь.

«Поздравляю ее с этим».

— Ты же говорила, что у них все серьезно, — мрачно напоминаю я.

— Мы все так думали, а оно вон как получается…

— Гнида конченая этот ваш Сережа.

— Я бы на ее месте сделала аборт, — вздыхает брюнетка, сочувствующе глядя на бывшую подругу.

— Дура совсем?

— По-твоему, лучше в девятнадцать остаться матерью-одиночкой и похерить все, что имеешь? — искренне удивляется она.

— Не вздумай лезть к ней с подобными советами. Поняла меня?

— Больно, — недовольно хмурится.

Разжимаю пальцы. Даже не заметил, как схватил ее за руку. Внутри такая сумятица творится… Мозги набекрень. Кипят и плавятся.

Инга недовольно потирает запястье.

— Ну и где найти это трусливое убожество? — интересуюсь, сжимая челюсти.

Паркуюсь на стоянке стремного колледжа, с легкостью обнаруженного при помощи навигатора. Останавливаю тамошнего люмпена, проходящего мимо. Даю ему косарь и сообщаю, кто мне нужен. Десять минут спустя это самое «кто» выходит из серого, унылого здания и направляется в мою сторону бодрым шагом.

— Это ты меня искал? — громко осведомляется он.

Подходит ближе и в качестве ответа получает четкий удар по морде.

От неожиданности валится на землю, припорошенную снегом. Прижимает ладонь к лицу и матерится.

— Поднимайся, разговор есть.

Наблюдаю за тем, как он соскребает себя с асфальта, медленно встает и с опаской косится на тачку.

Да, дружок. Если надо будет, на ней тебя в лес и вывезу.

— Что тебе надо? — сплевывая кровь, спрашивает настороженно.

— Почему вы с ней расстались?

С кем «с ней» итак понятно…

— Это совсем не твое дело, — бычится он.

— Ты ее чем-то обидел, верно? — сверлю его ненавистным взглядом.

— Засунь свои вопросы…

— Слушай ты, — резко хватаю его за куртку, придвигая к себе. — Кинуть ее решил в такой момент? Оставить одну?

— Чего? — удивленно на меня таращится.

— Мужик ты или кто? Она же совсем еще девчонка…

Зрительный контакт только дров в топку подкидывает. Взаимная неприязнь ощутима настолько, что морозный воздух вокруг сгущается.

В какой-то момент этот петух начинает хохотать. За что получает солидную затрещину.

— Тебе смешно, клоун?

— Да, мне смешно, — зло цедит он, пытаясь сбить мою руку своей.

— И что же тебя так развеселило?

Я готов его закопать прямо здесь. Отвечаю.

— Ты не по адресу явился, бешеный.

— Совсем, что ли, конченый? — прищуриваюсь, клацая зубами от гнева.

— Ну Даринка-мандаринка… Полна сюрпризов! — качает головой. — Я думал, он твой. Ребенок этот.

Презрительно морщится на последней фразе.

«Я думал, он твой. Ребенок этот».

Что за…

— Я сразу почувствовал, что между вами что-то есть. Давно она мне изменяет? — интересуется он обиженно.

— Ты че несешь, придурь… — настала моя очередь недоумевать.

Так и лупимся друг на друга, но пазл ни хрена не собирается в единую картину.

— Есть кто-то третий, — глубокомысленно заключает электрик. — Приехали, блин!

Растерянность на моем лице изрядно его забавляет.

Есть кто-то третий.

— Идиот, еще и помириться с ней хотел. Вот говорила же мне мать, что Даша…

— Лучше заткнись, — толкаю его в грудь.

— Строила из себя не пойми что. А по факту оказалась самой обычной шлю…

Договорить не успевает. Получает по печени и тут же, согнувшись, скулит от боли.

— Рот закрой свой…

За прошедшие два года я и сам по всякому отзывался об Арсеньевой, будучи наедине с собой, но совсем другое дело слышать подобные фразы от кого-то.

— Почему ты так уверен в том, что ребенок не твой?

Матвеев, усмехнувшись, оседает на землю. Никак не придет в себя, бедный.

— Да потому что… — часто дыша, прижимает руку к животу.

— Отвечай мне, — подхожу ближе, и он боязливо вскидывает голову.

— Как-то я сомневаюсь в этом, — кривит губы.

— Ты тупой? — еще секунда и ему точно конец. — Там две полоски.

— Да хоть три… — вызывающе смотрит мне в глаза. — Извини, «дружище», но в непорочное зачатие я не верю.

Смысл сказанного доходит до меня не сразу. А когда доходит, я перестаю вообще что-либо понимать…