Аритмия

Глава 63. Самая страшная ночь

В столовой геронтологического центра «В кругу друзей» царит суетливая атмосфера. Совершаются последние приготовления и за большим праздничным столом собираются все те, кто волею решения родственников оказался в этих стенах. Но не только они…

Появление Аркадия Семеновича и Марии Сергеевны вызывает самую настоящую бурю. Встречают их хорошо. Все-таки здорово, что они отозвались на мою просьбу и согласились прийти.

Заводит наш стихоплет.

— Здравствуйте, Аркадий Семенович, присаживайтесь, пожалуйста, — улыбаюсь и по привычке краснею, потому что он в эту самую минуту принимается целовать мою руку.

Вторит ему Мария Сергеевна.

Удивленно на нее смотрю.

Вот это да!

— С кем поведешься… — поясняет женщина, приближаясь ко мне. — Заразил меня рифмой наш доморощенный Байрон. Вирус, не иначе.

— У вас отлично получается.

— Теперь на пару донимать стихами нас собираетесь? Интеллигенты хреновы, — ворчит Агриппина.

— Мы тоже скучали по тебе, брюзга.

Та в ответ закатывает глаза.

— Как ты, девочка? — осторожно интересуется Мария Сергеевна, понижая голос.

— Держусь, — отзываюсь тихо.

Она понимающе кивает и в знак поддержки легонько касается моего плеча.

Я была в гостях у Марии Сергеевны совсем недавно, и она в курсе того, что происходит в моей жизни. Так уж случилось, что мы сблизились на фоне громкого скандала, развернувшегося в нашем центре.

Тогда, чуть менее года назад, моя коллега стала соучастницей преступления. Поддавшись чарам Лавриновича, на протяжении месяца осуществляла жуткий план: подменяла таблетки его бабушке, хладнокровно наблюдая за тем, как она день за днем угасает и превращается в растение.

Насколько понимаю, ее роль изначально должна была достаться мне. Это через меня он собирался травить Марию Сергеевну. Думал, что внимание преподавателя престижного столичного вуза польстит провинциальной студентке и полагал, что проблем со мной не возникнет. Да вот только просчитался…

Вообще, как выяснилось, причина банальна — завещание. Все затевалось большого наследства ради. Денису Андреевичу, у которого, к слову, была невеста, не терпелось его заполучить. Выбранный способ скорого достижения цели ничуть его не смущал. Скорее даже наоборот.

Благо, мне хватило ума заподозрить неладное и обратиться к Абрамову-старшему. Не случись его помощи, все закончилось бы совсем иначе. Жаль только, что Филатова так и не позволила ему выбить должное наказание для внука. Когда оправилась, переписала завещание и вернулась в свою квартиру, махнув рукой на столь низкое предательство внука. А вот Жанне избежать ответственности не удалось, здесь уже клиника свое честное имя защищала…

Суматоха набирает обороты, но голоса стихают, когда настает время традиционной речи президента.

— Степаныч, громче ящик сделай! — требуют собравшиеся.

— Демонидзе, убери голову! Соорудила на башке Пизанскую башню, ни черта не видно! — ворчит Агриппина.

Пока с экрана вещает Владимир Владимирович, листаю сообщения в мессенджере. С наступающим поздравляют девчонки из команды «Динамо». Вдохновенный пост публикует наша староста Таня Сивашова. (Правда в ответ не получает ни слова. Такая уж у нас группа «дружная»).

Улыбаюсь, глядя на присланную Сашкой фотку. Харитошка сидит на коленях у отца. Недовольная и явно обиженная. Не отпустили ее встречать Новый Год с друзьями. Под друзьями, конечно, Илья подразумевается.

Вздыхаю.

Та еще драма там разворачивается…

— Уррра!

— С Новым Годом!

— С Новым Годом, дите! — Агриппина Игоревна смачно целует меня в щеку. И этот ее порыв настолько меня шокирует, что я не сразу реагирую на призыв поднять бокал.

— За Новый Год! — невпопад звучат голоса под аккомпанемент звона бокалов и гимна Российской Федерации.

Громко выдает тост Аркадий Семенович.

— За любовь!

— За здоровье!

— За детей, — добавляет кто-то.

— И пусть никогда не познают они нашей участи.

— А пусть бы и познали, — в сердцах бросает Агриппина.

— Я надеюсь, это сок, — глядя на бокал, строго обращается к Аркадию моя коллега Лена.

— Ой, я не могу с вас! Ну, жук! — отмахиваясь, смеется она в ответ. — Панкратов, не налегайте на салаты. Виолетта Анатольевна, газировки разрешаю прям глоток.

Время идет. Присутствующие поздравляют друг друга. Веселятся. Подпевают Пугачевой и Баскову, а потом еще долго вспоминают времена своей молодости. Чего я только не узнала! Голова кругом.

Аркадий Семенович за свои стихи получил однажды крапивой по лицу. Муза стараний не оценила.

Агриппина Игоревна занималась спекуляцией и долгое время вращалась в криминальных кругах под мужским прозвищем «Грипп». Говорит, что одно упоминание о ней, цитирую, «страх внушало недетский».

Константин Львович танцевал в баллетной труппе. Модница Галина Петровна челноком возила вещи «из-за бугра», а Одинцовы все детство друг друга ненавидели. Подумать только, потом ведь в семнадцать сбежали от родителей и поженились!

Переглядываемся с Леной. Она говорит, что впервые вот так происходит. Чтобы стол праздничный общий у огромной елки, и огонек, и песни, и танцы… Зачем-то во всеуслышание подчеркивает, что это была моя идея. Старики начинают благодарить, а после сетовать на то, что я увольняюсь.

На короткий миг в душе одновременно становится и тоскливо, и тепло. Всматриваюсь в хорошо знакомые лица и думаю о том, как привыкла к каждому из них.

Отвлекаюсь от печальных мыслей, отвечая на сообщение Инги, а чуть позже мне удается связаться с Риткой и родителями.

По правде говоря, не сразу решилась им позвонить. Однако посчитала, что должна это сделать. Не потому что обязана, а потому что, несмотря ни на что, хотелось.

Правда надолго меня не хватает. Мама Наташа плачет в трубку, и я не выдерживаю. Еще раз поздравляю и отключаюсь. Мне тяжело слышать ее такой. Всегда корила себя за ее слезы…

Часам к трем в столовой становится тихо и пусто. Все еще поет телевизор, сверкает гирляндой большая нарядная елка, а мы с Леной и криминальным авторитетом Агриппиной убираем. Обещали Екатерине Георгиевне, что к утру самостоятельно наведем идеальный порядок.

Когда в кармане платья оживает телефон, я как раз домываю очередную тарелку. Отправляю ее на сушилку и наскоро вытираю мокрые ладони о полотенце. Достаю вибрирующий аппарат и в растерянности смотрю на экран.

Набор незнакомых цифр отчего-то вызывает целую гамму непонятных эмоций. Мне и страшно, и волнительно. Сердце сбивается с ритма, когда дрожащими пальцами наконец нажимаю «принять» и подношу телефон к уху.

— Алло…

Тишина.

Проходит секунда. Две. Три.

Ногтями впиваюсь во внутреннюю сторону ладони и замираю, задержав дыхание.

— Привет, Арсеньева…

Непроизвольно прикрываю глаза.

Всего два слова, и мой вроде как устоявшийся мир вновь разбивается на мелкие осколки…

Сказать, что я удивлена — это ничего не сказать. Столько времени прошло…

В последний раз мы виделись в зале суда. С тех пор ни звонков, ни сообщений, ни встреч. А ведь я столько раз порывалась пойти к Нему! Но разве могла уязвленная гордость позволить мне это сделать?

«Уходи. Все кончено».

Сказанные им слова до сих пор тлеют пеплом в груди, но, вопреки всему, я так рада его слышать…

— Как дела? — интересуется он, пока я по-прежнему не могу произнести и слова. — Дарин…

Спину обсыпает мелкими мурашками.

— Извини, я просто… не ожидала, что ты позвонишь, — признаюсь честно.

— Захотелось.

Его голос звучит как-то странно, и я не могу понять, что именно меня настораживает.

— Ты…

— Я был в церкви сегодня, — выдает вдруг. — Ты вообще как, представляешь это?

— Почему нет? — подхожу к окну.

— Хотя бы потому что внутри меня чертов ад…

«Я был в церкви сегодня».

— Ты все еще в… больнице?

— Называй вещи своими именами, но нет, я уже не на дурке.

Разнервничавшись, снова испытываю нехватку кислорода. Если он не там, значит…

— Комиссия. Врачи. Тебя отпустили?

— Я сам себя отпустил, — отзывается невозмутимо.

Неужели сбежал?

Тревожно.

— Рядом со мной тухнут свечи. Бабка сказала, что это — дерьмовый знак, — продолжает рассказывать он.

— Ян…

— Я видел его десять дней назад. Держал на руках. Говорил с ним… — прерывается на паузу и рвано выдыхает. — Чувствовал, происходит что-то неладное. Он всегда был ласковым, но в тот день особенно. Даже смотрел на меня так, словно… прощается.

Понимаю, что речь идет о Савелии, и сердце, ударившись о ребра, туго сжимается.

— Знал ли я, что это будет в последний раз? — спрашивает хрипло. — Чудик сказал, что любит меня, а я ничего не ответил. Не ответил ему, понимаешь, Даш? Не сказал, что тоже…

Горячие слезы льются по моим щекам. Он молчит, а я сейчас как никогда отчетливо осознаю, что больше всего на свете хотела бы оказаться рядом с ним.

— Где ты? — вырывается само собой.

— Сука, как же страшно, Даша… Я вообще не готов принять это. Я, мать твою, не готов видеть его здесь, рядом с ней! — задушенно кричит, и я невольно содрогаюсь всем телом. Столько боли и отчаяния мне передается.

— Ян…

— Ты тоже знала? Тоже?

Совесть колет тысячей иголок, я собираюсь объясниться с ним, однако внезапно наш разговор прерывается, и мои попытки до него дозвониться, увы, безуспешны.

— Даш, все нормально? Почему ты плачешь? — ошарашенно смотрит на меня Лена.

В ответ только отрицательно качаю головой.

Ничего не нормально.

— Могу я чем-то помочь?

— Мне надо идти, Лен.

— Иди конечно, мы уже закончили уборку.

Киваю и спешу в подсобку. Достаю из шкафа куртку, быстро переобуваюсь в сапоги и еще раз набираю номер, с которого звонил мне Ян.

Проклятый телефон!

Вызывая такси, лихорадочно думаю, куда ехать. Где его искать? Дома ли он?

Звоню матери Романа. К счастью, она отвечает уже через два гудка.

— Марина Максимовна…

— Дашенька.

— Вы в больнице? — только и могу произнести.

— Да, — вздыхает тихо.

— А Ян? — на ходу накидываю куртку и выхожу в коридор, на прощание махнув Лене рукой.

— Приходил, Даш… — начинает плакать. — К Савке никого не пускают, но ты же знаешь его. Плевать он хотел на их запреты.

— Давно ушел? — жестом прошу охранника открыть дверь.

— Давно.

— Ясно, я поняла, спасибо. Позвоните, пожалуйста, если будут новости, — договариваю с трудом.

Савелий после операции к нам не вернулся. Второй день пошел, а врачи лишь разводят руками. Мол, предупреждали, что исход может быть и таким…

Улица встречает меня разыгравшейся метелью. Сугробы по колено. Все кругом белым-бело.

«Я был в церкви. Ты вообще представляешь это?»

«Рядом со мной тухнут свечи. Бабка сказала, что это — дерьмовый знак».

«Сука, как же страшно, Даша… Я вообще не готов принять это».

«Я, мать твою, не готов видеть его здесь, рядом с ней!»

В груди резко простреливает. Цепенею от внезапной догадки и чувствую тревожную пульсацию в горле.

«Здесь, рядом с ней».

Напрягаю память. Меняю адрес в приложении, и водитель тут же отказывается от поездки. Пытаюсь вызвать заново, но никто не спешит откликнуться. Кому охота ехать за город в новогоднюю ночь.

— Да что же это такое!

С досады хочется разбить телефон о ступеньки.

В этот самый момент получаю уведомление и с облегчением выдыхаю, когда пару минут спустя к зданию центра подъезжает желтый автомобиль.

Спускаюсь, сверяю номера с теми, которые отображаются в приложении, и забираюсь на заднее сиденье.

— Доброй ночи, девушка-красавица, — здоровается со мной водитель.

— Доброй.

— С Новым годом! Не ждал уже приятной компании, а тут такой сюрприз, — широко улыбается и подмигивает.

Он мне совсем не нравится, но я стараюсь не думать об этом. Мысленно прокручиваю наш с Яном разговор, и волнение в груди лишь множится.

— Пурга такая, сыпет и сыпет, смотри что делается, — недовольно причитает парень, выезжая на дорогу со стороны той самой остановки, до которой я однажды не дошла.

Набираю номер, но мне отвечает лишь бездушный робот.

«Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

— Ты чего, красивая, плачешь? Обидел кто? — регулирует зеркало так, чтобы видеть меня в отражении.

— Нет.

— А что? — не унимается.

— Все в порядке.

— Обманывать нехорошо.

— Простите, мы можем ехать молча? — просто не выдерживаю.

— Ладно, — хмурит брови. — Радио включу. Расслабься.

Это его «расслабься» лишь еще больше меня настораживает, но, слава богу, с расспросами в ближайшие минут сорок он ко мне не лезет.

Смотрю в окно и то дело мельком поглядываю в приложение, чтобы проверить, сколько нам осталось ехать.

Паникую страшно. Четыре тридцать утра. Я одна, таксист доверия не внушает. Мы где-то за МКАДом, а где конкретно — понятия не имею.

— А чего одна так далеко едешь? — интересуется вдруг, приглушая музыку.

— Так вышло, — отзываюсь, намертво вцепившись пальцами в дверную ручку.

Выпрыгну, если понадобится.

А двери заблокированы, Даша.

— Небезопасно, — добивает он интонацией.

Сглатываю и стараюсь успокоиться.

Не накручивай.

— Маме зять не нужен? — выдает в шутливой форме.

— Не нужен. У меня есть парень.

— Ааа, — прищелкивает языком. — У моей Алинки тоже был парень, то бишь я, но из армии она меня почему-то не дождалась.

Молчу.

— Пришел, и узнаю такой, что она с моим другом шашни успела закрутить. Еще и залетела от него. Такой вот расклад.

К чему мне эта информация? Еще и злится.

— А куда именно едем, неразговорчивая? Указан только населенный пункт.

— На кладбище.

Поворачивается и бросает в мою сторону выразительный взгляд.

— Мне туда срочно надо.

Звучит, конечно, так себе…

— Лажа какая-то. Щас в лес повернем, а там кенты твои, что ли? — подозрительно прищуривается. — Тачку у меня отожмут.

Теперь, похоже, настал его черед нервничать.

— У меня папа — смотритель кладбища, — нагло лгу. — Еду ему везу.

— Не-не-не, туда не поеду, моя хорошая. Манал я.

— Вы издеваетесь?

— Надо было сразу указывать, даже и не принял бы вызов, — машет рукой. — Зачем оно мне надо. Заманилово какое-то.

— Я доплачу, у меня есть деньги. Не станете же вы высаживать меня посреди незнакомого поселка?

— Это не мои проблемы. Закажешь оттуда еще одну машину.

Его разглагольствования прерывает рингтон моего телефона.

Опускаю взгляд.

Игорь Владимирович.

Один его звонок я сегодня уже проигнорировала ввиду того, что до сих пор на него обижена.

И все-таки нажимаю ответить.

— Дарин…

— Здравствуйте.

— Ян у тебя?

— Нет, но я рассчитываю его найти.

— И где ты? — спрашивает настороженно.

— Еду на кладбище.

— Сдурела? — начинает орать. — С кем?

— На такси.

Такой отборный мат слышу, что уши в трубочку сворачиваются.

— Какого дьявола, совсем сбрендила?

— Он там один. Один среди могил, понимаете? — кричу.

Какое-то время Абрамов-старший молчит.

— Скинь мне номер такси сообщением. Я неподалеку. Скоро буду, — и бросает трубку.

— Папа — смотритель кладбища, — произносит таксист с иронией. Видимо, подслушивал наш разговор.

— Отвезите меня туда, пожалуйста, — не то прошу, не то умоляю, вытирая ладонью слезы. — Мне надо парня забрать. Вот возьмите, сколько есть, — выгребаю из кошелька все до единой купюры и кладу на переднее сиденье.

— Да отвезу че, — спустя минуту обещает нехотя. — Парня забрать… Парень-то хоть не «того»? Живой?

О Господи…

Когда подъезжаем к воротам, в маленьком кирпичном домике сразу загорается свет.

— Спасибо! — благодарю водителя, открывая дверь.

— Ага, счастливо, блин, — летит мне вдогонку.

Выбравшись на улицу, непроизвольно поеживаясь, втягиваю шею.

Сегодня довольно холодно. Мороз бодрит, кусает за уши и щеки, и после теплого салона смена температур ощущается особенно резко.

— Доброе утро… — несусь к калитке, на бегу надевая шапку.

— Какое ж оно доброе. Разбудили меня. Что нужно? — недовольно ворчит дед.

— Скажите, пожалуйста, не приходил ли сюда парень вечером-ночью?

— Милочка, часы работы видим? — кивает на информационную табличку.

— У него сестра здесь похоронена. Не приходил? — кладу ладонь на обледеневшую перекладину калитки. — Я хочу его забрать. Скажите, он ведь здесь, да?

Не могу объяснить. Сердцем чувствую, что здесь. Оно всегда страшной аритмией заходится, когда он где-то поблизости.

— Я уж думал, никому до этого парня дела нет, — гремит цепями и замком. — Сколько лет работаю, постоянно сюда тридцать первого в ночь таскается. В прошлом году только пропустил.

Конечно пропустил. Он ведь в СИЗО был…

— Куда идти? — ступаю на территорию кладбища, достаю из кармана телефон и включаю режим фонарика.

— Прямо, вон до того резервуара. Там налево, — объясняет мне мужчина. — Это недалеко. И давай быстро. Устроили мне тут не пойми что.

— Извините.

— Иди, околел небось совсем. Часа три назад уходить отказался. Уже и ментами его пугал, да что толку…

Киваю и шагаю по нетронутому, скрипучему снегу. Подсвечиваю дорогу, а все равно от страха душа в пятки уходит.

Темно, зимой ведь поздно светлеет, и тишина такая, что аж в перепонках гудит.

По сторонам стараюсь не особо глядеть, а все равно картинка пугает до жути. Поникшие под весом снега ветви деревьев, кресты. Памятники с фотографиями. Так и кажется, что все эти люди прямо на меня молчаливо смотрят.

«Сколько лет работаю, постоянно сюда тридцать первого в ночь таскается. В прошлом году только пропустил».

Рома рассказывал мне об этой «традиции», но одно дело слушать и представлять, и совсем другое, ощутить и увидеть собственными глазами.

Аж дурно становится. Никогда не думала, что однажды посреди ночи окажусь на кладбище…

Останавливаюсь у бака, заданного в качестве ориентира. Выдыхаю, выпуская небольшое облако пара изо рта.

— Соберись, Даша, — саму себя уговариваю и жмурюсь от бьющих по лицу крупных снежинок. Колючих и царапающих.

Сворачиваю влево, как было сказано. Пробираюсь меж оград и всматриваюсь в темноту. Желудок от ужаса сводит.

— Ян, — зову беспомощно дрогнувшим голосом.

Иду дальше. Какие-то звуки всюду мерещатся, да так и ожидаешь, что кто-то из-за деревьев выскочит. Напугает.

Мне бы только найти его. Только бы найти…

На секунду притормаживаю. Замечаю нечеткий мужской силуэт и срываюсь с места.

Ноги тонут в снегу, но я все равно пробираюсь к калитке. Захожу, застываю. Первым делом замечаю на могильной плите замерзшие розы.

Поднимаю глаза. С припорошенного снегом черного памятника на меня смотрит девочка.

Как же они похожи…

Бросаюсь в угол. Туда, где стоит скамейка и стол.

— Ян…

Он сидит неподвижно, уронив голову на сложенные перед собой руки. Волосы покрыты инеем. Рядом стоит практически пустая бутылка дорогого виски, и теперь я понимаю, почему его голос звучал так странно.

— Слышишь меня, Ян! — пытаюсь растолкать, растормошить.

Дотрагиваюсь до его лица.

Ледяной весь, и в какой-то момент мое бедное сердце едва не останавливается. Ведь кажется, что пульса нет, и он не дышит.

— Очнись, прошу тебя, очнись! Абрамов! Ну же! — уже фактически бьюсь в истерике, когда он поднимает голову и, щурясь от яркого света, пытается сфокусировать на мне взгляд. — Ты с ума сошел? — убираю телефон и склоняюсь ближе. — Сколько времени ты вот так здесь сидишь?

Молчит. Смотрит на меня как-то растерянно. Будто бы не верит, что все происходит на самом деле.

— Что же ты делаешь?! — пытаюсь застегнуть на нем знакомую куртку, совершенно точно принадлежащую Илье. Стаскиваю с себя вязаный шарф, заматываю поплотнее его шею. — Разве можно так? Ты насмерть хочешь замерзнуть?

Качнувшись, трет веки. Озирается.

Но он словно не со мной. Не здесь…

— Ян…

Беру его околевшие ладони в свои. Подношу к губам, грею дыханием, и слезы безостановочно катятся по щекам. Обжигая. Застывая на воспаленной коже.

— Арсеньева, — произносит наконец хрипло.

— Я это, я. Поехали домой, пожалуйста. Ты ведь заболеешь.

Смеется. Закашливается.

— Слышишь меня, идем.

— Как настоящая, — сам себе говорит. Не то бредит, не то еще что. — Глючево долбаное.

— Пожалуйста, давай уйдем отсюда, — молю отчаянно.

— Мне здесь… хорошо, — упрямится он.

— Давай, надо встать, — тяну его за собой, но бесполезно. Даже сдвинуть не могу. Не поддается.

— Алису нельзя оставлять. Ей итак там под землей одиноко и холодно.

У меня от его слов озноб ползет вдоль позвоночника.

— Пожалуйста, Ян. Пошли домой.

— Нет… дома. Давно. Нет.

Как же больно… Как мне больно за него.

— Неправда, есть. Вставай.

Чувствую, что меня трясет. Нервы сдают.

Темень непроглядная. Кладбище. Ян, который явно не в себе.

Все, что вижу, глубокой раной где-то там внутри навсегда отпечатывается. Словно раскаленным железом накрепко приложились.

— Идем! — настаиваю громче.

— Нет, — звучит все так же отрешенно.

Обессиленно опускаюсь рядом. Хватаю за ворот куртки.

— Прошу тебя. Давай уйдем. Ты замерз, нам нужно… — всхлипываю и шмыгаю носом.

Вот-вот захлебнусь от безысходности. Она топит меня. Накрывает волной.

— Имей совесть. Делай, что девчонка говорит, — раздается за моей спиной голос его отца.

Вздрогнув от неожиданности, медленно выдыхаю.

Приехал.

— Что за на… — Ян выставляет вперед руку, закрываясь от мощного луча фонаря.

— Поднимайся, живо! — командует Абрамов-старший.

— А не пойди бы тебе…

— Мать твою! Отойди, Дарин, — аккуратно меня отодвигает. Направляется к сыну, вздергивает того на ноги. — Сколько выжрал, дурень? — косится на большую пузатую бутылку. — Тебе же нельзя пить! — закидывает руку Яна себе на шею.

— Можно без колес. Отвали…

— Шевели копытами. О себе не думаешь, так хоть ее пожалей.

Пропускаю их вперед, забираю со стола неработающий телефон и уже собираюсь уйти.

Делаю шаг. На секунду оборачиваюсь, смотрю на Алису, и на мгновение мне мерещится, что выражение ее лица изменилось. Она будто расстроена и плачет…

— Господи, помоги мне, — шепчу тихо.

Сморгнув морок, отвожу взгляд и спешно через сугробы пробираюсь к выходу.

Нагоняю Игоря и Яна, то и дело сбивающихся на диагональ.

— Не ее. Кого угодно, но ее… зачем? — слышу обрывки фраз.

— Будь добр, заткнись и активнее переставляй ногами, — гневается Абрамов-старший.

— Я если узнаю, что ты… Да я тебя… убью.

— Протрезвей для начала.

У ворот нас встречает смотритель кладбища. Присвистывает, оценивая состояние парня. Открывает калитку шире.

— Дарин. Все нормально? — испуганно пищит невесть откуда взявшаяся Инга.

И пока Игорь насильно заталкивает Яна в свою машину, мы с ней растерянно смотрим друг на друга.