Аритмия

Глава 43. Выхода нет

Отборочный матч с РУДН[14] проходит весьма напряженно. Счет почти равный, и вот так, ноздря в ноздрю, мы идем уже четвертый сет. Давно на моей памяти такого не случалось… А ведь это моя первая игра в составе команды нашей академии.

Вообще, поскольку я новичок, моя участь — скамейка запасных. Только вот Вика Одинцова, нападающий правого фланга, неудачно подворачивает ногу в первом сете… В общем, я выхожу вместо нее. Чему не особо рады девчонки. Но я уже привыкла. Как всегда, на протяжении какого-то промежутка времени к тебе присматриваются и относятся скептически. Это вполне объяснимо. Не все, кто приходят в команду, в ней остаются.

2:2.

Пятую партию играем вымотанными, но эмоционально заведенными, и каждое проигранное очко лишь усугубляет ситуацию. Благо, нашему опытному капитану удается перенаправить поток негативной энергии на соперников.

Насмотревшись на товарищей по команде, начинаю рисковать и я. Порядком разозлившись, применяю силовые подачи. Яростно отражаю удары. Использую комбинации-обманки, которые мы еще толком не успели «обкатать».

Надо сказать, это приносит свои плоды. Отрыв, пусть и небольшой, является неким стимулом. Еще и тренер громко нас подбадривает. Желание урвать победу поглощает настолько, что не замечаешь ничего и никого вокруг. Даже на зал, битком забитый студентами, становится наплевать. Есть только мяч, перекошенные от злости лица соперниц и считанные минуты до окончания игры.

— На Арсеньеву передавай! — командует капитан.

Однако Оля делает по-своему. Передает мяч назад Терентьевой. Пропускаем шанс забить и, в итоге, забивают нам.

— Я же сказала на Дашу отправить! — злится Лиза.

Пока они ругаются между собой, я облизываю пересохшие губы и вытираю пот тыльной стороной ладони. Взмокла как мышь…

Свисток. Диброва на подаче. Соперницы принимают мяч. Разыгрывают его у сетки. Пытаются пробить первую зону, но у них не выходит. Агрессивно отражаю удар, направляя мяч влево. Я давно просекла, что черноволосая худышка — самый слабый игрок в их команде.

Зал взрывается диким криком. Понятное дело. Наша территория. Наши болельщики.

— Отлично, так держать!

Расходимся, а затем вновь принимаемся атаковать и прессовать соперников.

Вообще, мне кажется, что сегодня я выкладываюсь на максимум. Никогда еще не играла с такой самоотдачей. То ли дело в кипящем адреналине, то ли в стремлении доказать девчонкам, что я заслуживаю того, чтобы играть с ними на равных.

Впервые за пару лет во мне просыпается настоящий спортсмен. И это такое прекрасное внутреннее ощущение, что я никакими словами не могу передать свое состояние…

Не выпускаю мяч из поля зрения ни на секунду. Оцениваю ситуацию. Понимаю, что Савченко не успеет закрыть свою зону. Она всегда совершает одну и ту же ошибку. Слишком уходит влево, страхуя Синельникову.

Перехватываю ее испуганный взгляд и в прыжке бросаюсь вперед. Падаю и мяч принимаю уже распластавшись на полу, «грациозно» по нему проехавшись. Это дает возможность девчонкам перебросить мяч через сетку. Терентьева хитрит и Диброва забивает.

Шум становится почти невыносимым. Даже уши закладывает.

— Молоток, Арсеньева! Ты как? Доиграешь? — Лиза с опаской косится на мои колени.

— Да. Все в порядке, — отмахиваюсь беззаботно. Потом разберемся.

Так вышло, что я не успела надеть всю защиту.

Ну разбила. На правом, похоже, глубоко стесала большой участок кожи. Кровища мгновенно пропитывает белые гольфы. Колено болит, но не смертельно. Потерплю как-нибудь.

Краем уха улавливаю оскорбления, доносящиеся от сетки. Девчонки сцепились словесно. Того и гляди подерутся. Накал невозможный…

— Хватит, Оль, иначе посажу в запасные, — предупреждает ее Лиза.

— Пусть рот закроет или я ей его закрою!

— Давай, попробуй!

— Иди сюда, корова…

— Оля, все, — Диброва преграждает ей дорогу. — Надо игрой доказать, что мы сильнее.

И мы доказываем…

Матч завершается в нашу пользу, с перевесом в четыре очка. Даже и не помню, когда в последний раз так искренне и от души радовалась победе.

— С почином, Дашка!

Обнимаемся, похлопывая друг друга по спине. Затем еще минут пять слушаем критику тренера. Как я и предполагала, нашей игрой он не совсем доволен.

— Присаживайтесь, обработаю, — обращается ко мне медсестра.

— Я сама, спасибо. Там вон что-то случилось на трибуне. Вроде в обморок кто-то упал.

Оно и неудивительно. Духота стоит страшная. Мало того, что топят на совесть, так еще и надышал народ.

— Сейчас вернусь. Вот, держите все необходимое. Пойду гляну, что там.

Женщина спешит к трибунам, а я усаживаюсь на лавку, вплотную придвинутую к стене.

Выпрямляю ногу и осматриваю испачканные кровью гольфы.

Красота…

— Со стороны это выглядело больно.

Даже не заметила, как он подошел.

— Спятила сегодня совсем? — Ян вопросительно вскидывает бровь.

Молча отвожу взгляд.

С момента нашей случайной встречи в парке прошло несколько дней. И все это время я старательно его избегала. Насколько это вообще было возможно…

Выдирает из моей руки перекись водорода, садится напротив.

— Ну-ка, верни! — пытаюсь отобрать у него бутылочку.

— Да сиди ты спокойно, Арсеньева! — аккуратно приспускает гольфы.

Спокойно сиди?

Каким образом, если для меня интимность момента зашкаливает.

— Наколенники надеть не судьба? — внимательно осматривает полученную мной «травму».

Открываю рот, собираясь бросить что-то грубое в ответ, но тут же его закрываю.

Позорно вздрогнув, затыкаюсь. По двум причинам…

Во-первых, мне больно. Щиплет рана от перекиси просто жуть. А во-вторых, меня напрягает его ладонь. Холодные пальцы уверенно ложатся на оголенную ногу и сжимают ее с обратной стороны, слегка придерживая.

Придаю лицу напускное выражение полнейшего безразличия.

Меня это не волнует. Не волнует. Все это мы уже проходили…

Снова вспоминается наше знакомство и дикое смущение, которое обрушилось на меня тогда.

Злюсь. Он ведь вполне может делать это нарочно. По части эмоций и переживаний я всегда была для него открытой книгой.

Отлепив спину от стены, хочу оттолкнуть, вот только он в очередной раз заставляет меня задохнуться. От удивления и немой растерянности.

Наклоняется ближе, и я замираю…

Прохладный поток воздуха нивелирует неприятную саднящую боль.

— Так лучше? — продолжает невозмутимо дуть на рану, отчего кожа покрывается предателями-мурашками.

Лучше? Не сказала бы.

Наши глаза встречаются, и в его — однозначно пляшут дурные черти…

— Меня настораживает твоя забота, — наконец совладав с собой, признаюсь я.

— Почему? Больше не живешь по принципу «добро на добро»? — отклоняется, ловко надрывает зубами защитную упаковку большого квадратного пластыря и по-прежнему смотрит на меня.

— С тобой это не работает, Ян, — непроизвольно слетает с языка.

Нечто, едва уловимое, мелькает в его взгляде. Может, проснувшееся чувство вины. Не знаю. Да померещилось, наверное… Мы ведь часто выдаем желаемое за действительное.

— Нам надо поговорить, — сообщает, наклеивая сперва один пластырь, а затем и второй.

— Нет, — категорично качаю головой. — Мне это точно не нужно.

Сгибаю колено, вынуждая его убрать руку.

Прищуривается, ухмыляется.

— Спасибо, конечно, за помощь, но это явно было лишним. Я бы даже сказала неуместным.

Пожимает плечом.

— Зачем ты ввел в заблуждение Лавриновича? — недовольно на него смотрю.

— О чем конкретно речь? — интересуется лениво.

— О том, что Денис с чего-то решил, будто ты — мой парень, — озвучиваю итог нашей с ним вчерашней беседы.

Нарочно не использую отчество, хотя всегда это делаю. И да, это мое «Денис» определенно режет слух.

— Чтобы я тебя рядом с ним не видел, — выдает он, мрачнея все больше.

— Ты серьезно? — я нервно смеюсь. — Не заболел? Может, у тебя температура и ты бредишь?

Дотрагиваюсь до его лба.

— Ты меня услышала, — его пальцы перехватывают мою кисть, и взгляд становится жестким.

— Да с какой стати ты указываешь мне что делать? — выдергиваю руку.

— Я тебя предупредил, — цедит сквозь зубы.

— Хватит угрожать. Ты вообще понимаешь, насколько нелепо это звучит?

— Нелепость — что ты повелась, — презрительно морщится. — Из-за него электрика бросила?

Я не могу это слушать.

— Ты конченый идиот, Абрамов, — поднимаюсь со скамейки. Он тоже встает. — Дай пройти.

— Не удивляйся, Даша, если Лавринович вдруг исчезнет, — вкрадчиво шипит в самое ухо, дернув за локоть к себе.

Поднимаю голову. Понимаю, что человек, стоящий рядом, способен на что угодно, но внутри горит такой протест… Хочется тупо его ударить. Клянусь!

— Лучше бы ТЫ снова исчез. И желательно насовсем, — отвечаю я ледяным тоном.

Между нами повисает пауза, а потом он выдает это:

— Я никуда не исчезал… Знаю, где ты жила, где училась, куда ходила по средам и субботам, — чеканит зло, внимательно наблюдая за моей реакцией.

По взмокшей спине бежит холодок.

— Ты… следил за мной? — застываю, в ужасе распахнув глаза.

А потом до меня внезапно доходит… Я часто замечала одну и ту же машину у себя во дворе, но точно знала, что никто из соседей на такой не ездит. Даже Лешка как-то обратил на нее внимание.

— Черный «Мерседес». Твой? Твой, отвечай?!

— Мой, — кивает, соглашаясь.

Поверить не могу…

— И зачем? Зачем ты приезжал?

Я жду от него ответа. Потому что все это просто не укладывается в голове. Но он молчит. Молчит, мертвой хваткой вцепившись в мой локоть.

— И как долго? Как долго ты делал это?

— Неважно.

— Ну понятно, — печально усмехаюсь. — Непосильная задача — быть честным до конца.

Пора бы привыкнуть, этот парень всегда остается собой. Ни разу за то время, что мы встречались, он не сказал мне того, что я так жаждала услышать.

— Я здесь из-за тебя, неужели не ясно? — произносит несколько раздраженно.

И, похоже, сам не до конца осознает, что говорит.

— Мне все равно, почему ты здесь. Я только прошу оставить меня в покое. Или, может, ты считаешь, что сделал недостаточно? Недостаточно для того, чтобы растоптать и унизить меня?

— Арсеньева…

Ненавижу.

— Все случилось так, как ты обещал. Из-за тебя моя жизнь превратилась в самый настоящий ад. Признаю, сама виновата, но только в том, что имела глупость связаться с тобой.

— Ты пошла в это чертово кафе! — стискивает челюсти. В глазах плещется неистовая ярость. — Я просил тебя остаться дома. Просил ведь!

Встряхивает за плечи. Прожигает кислотным взглядом.

Больно. Как же больно все это вспоминать, но я через силу улыбаюсь.

— Отомстил?

Спортзал почти опустел, и на меня начинает давить наше уединение.

— Легче стало? — спрашиваю смело.

Глаза в глаза.

Будет лгать? Или скажет правду?

— Не стало…

Вижу, как тяжело ему даются эти откровения, но ничего с собой поделать не могу. Отчего-то испытываю некую степень удовлетворенности. Если ему хоть на сотую долю было также мучительно больно, как и мне, то я только рада. Это ведь доказывает тот факт, что не все мертво там, у него внутри. Возможно, когда-нибудь кто-то еще рискнет и попробует растопить его ледяное сердце. Но это точно буду не я… Выхода из той ситуации, в которую мы попали, просто нет. Такие отвратительные вещи не прощают.

— Не хочу тебя видеть, честно. Ты поступил со мной подло, низко и жестоко. Нет оправданий. Я никогда не прощу…

Мне нравится, что мой голос не дрожит, подобно коленкам. Слишком много в нем безысходности, острого разочарования и обреченности.

— Я и не просил тебя об этом, — кривит губы. Губы, которые я уже никогда не поцелую.

Страшное слово «никогда». Но именно так я для себя решила.

— Как ты там сказал Роме? — пододвигаюсь к нему чуть ближе, касаюсь пальцами его скулы и медленно поднимаю глаза. — Доверие, как девственность, теряют раз и навсегда…