Аритмия

Глава 64. Моя-твоя боль

У дома Абрамовых автомобиль тормозит уже двадцать минут спустя.

— Дарина, дверь открой с той стороны, а ты, — строго обращается Игорь Владимирович к Инге, — жди в машине.

— Еще чего, я с вами иду! — Инга отвечает в свойственной ей дерзкой манере.

— Я сказал, сидишь тут и ждешь! — повышает на нее голос Абрамов-старший, выбираясь из салона «Мерседеса». — Или пешком назад до Москвы пойдешь!

Подруга начинает возмущаться, но он на нее больше не реагирует.

— Просыпаемся. Приехали, — грубо тормошит отключившегося в дороге Яна. — Держи, иди открывай, — вкладывает мне в руки связку ключей.

Послушно направляюсь к центральному входу внушительного по размерам дома, быстро поднимаюсь по ступенькам и подхожу к двери.

Я здесь никогда не была, но нечто такое, конечно, представляла.

Мои пальцы все еще дрожат, когда подбираю ключи от верхнего и нижнего замка.

— Разобралась?

— Вроде да.

Заходим в дом. Здесь тихо, повсюду горит свет, но судя по всему, мы одни, ведь нас никто не встречает.

— Пусть проспится в комнате для гостей. Наверх не дотащу, свалимся с лестницы.

Они прямо в обуви проходят дальше, а вот я спешу разуться. Подобной наглости себе позволить не могу.

— Дашка! — на пороге появляется Инга.

Так и знала, что не усидит…

— Ты как? — посматривает на меня с беспокойством. — Нормально?

Киваю, стаскивая с себя верхнюю одежду.

— Пипец, шок в шоке. Что он делал на кладбище ночью? — подруга таращится на меня во все глаза.

— К сестре приходил, — снимаю шапку и прячу ее в рукав куртки.

Поднимаю взгляд на Ингу и только сейчас замечаю все детали ее внешнего вида.

— Знаю-знаю, выгляжу отвратно, — тут же принимается причитать она. — Эта бездушная сволочь довела меня до слез.

Протискивается к зеркалу.

— Твою за ногу! — принимается поправлять поплывший макияж.

— Ты как здесь оказалась?

Это, в общем-то, не мое дело, но я все-таки решаюсь спросить.

— Сюрприз Игорю хотела сделать. Смотри, — поворачивается ко мне и, распахнув полушубок, демонстрирует костюм Снегурочки. (Если его так можно назвать. Уж слишком откровенный и развратный).

— Инга… — взглядом пытаюсь выразить все, что думаю на этот счет.

— Н-да, он тоже не оценил, — с досады цокает языком. — Но это ничего, я сдаваться не намерена, — повторяет настырно. — Все равно теперь, согласно народной примете, с кем Новый год встретишь, с тем его и проведешь.

— Немного не так…

— Дарина, иди сюда! — недовольно зовет меня «бездушная сволочь».

— Пошли, — Инга подталкивает меня вперед. — Комната для гостей вон там. Я уже изучила план дома. Охренеть у Абрамовых хоромы, да? Ты, кстати, бывала здесь раньше?

Не слушаю ее трескотню. Захожу в комнату и останавливаюсь у двери. Наблюдаю за тем, как дядя Игорь осматривает лицо и руки отпрыска, пока тот матерится в ответ.

— Если в течение десяти часов процесс не пойдет дальше, останется с пальцами и ушами, — заключает по итогу осмотра.

— Выруби его, — Ян мучительно стонет и щурится от яркого света ламп.

— Какого звездеца ты сбежал из больницы, идиот? Неделю подождать не мог, пока все бумажки оформят?

— Не мог. Мне к нему… надо было. Поздравить… хотел. Почему ты не сказал про операцию? — цепляется за отцовское пальто.

— Протрезвеешь — поговорим!

— Ты и его хоронить без меня хотел? М? Чтобы как в прошлый… раз… крест увидел и все? — голос парня ломается, и я почти физически ощущаю, как больно ему произносить это.

— Да, если бы пришлось, — шокирует своим ответом Абрамов-старший. И самое ужасное, что я понимаю: он говорит правду.

— Охренел? Ты охренел! — слетает с катушек Ян и, разозлившись, бросается на отца.

— Ой, мамочки! — испуганно пищит Инга, отпрянув к стене.

— Ян, не надо! Пожалуйста, не надо! — влезаю между ними, и кажется только это не позволяет ему продолжить начатое.

Висну на нем, крепко обнимаю за шею. Оттесняю собой, вынуждая отступить от отца на пару шагов назад.

— Тихо. Все. Успокойся, не надо, — повторяю шепотом, будто мантру.

Сама же вместе с ним задыхаюсь. Чувствую, как неистово бьется его сердце, и как он весь горит. Ненавистью. Яростью. Обидой.

— Игорь, у тебя кровь! — испуганно констатирует Вершинина.

— Гаденыш разбил мне нос, — доносится сзади.

К счастью, слышу, как Абрамов-старший уходит. Инга, громко стуча каблуками, несется следом.

Хлопает дверь, отрезая нас от внешнего мира. Мы остаемся наедине, и только убедившись в том, что Ян затих, отстраняюсь.

Весь день бесцельно слоняюсь по дому. Игорь Владимирович из города не вернулся. Остался в московской квартире. Злой и раздраженный сообщил, что приедет только после того, как уладит возникшие в психбольнице проблемы.

Ян долго спит. Периодически проверяю, как он, и к вечеру замечаю тревожные симптомы: озноб, беспокойный сон, частое дыхание и горячий лоб.

Градусник, который удается отыскать не сразу, выдает тридцать девять и пять. Заболел, как я и предполагала…

Иду на кухню, щелкаю кнопкой электрочайника и достаю из аптечки жаропонижающее. Моя возня в общей сложности занимает от силы минут десять, но я корю себя за нерасторопность.

Когда прихожу в спальню, обнаруживаю абсолютную темноту и Яна, соорудившего из одеяла плотный кокон.

— Эй, так не пойдет.

Возвращаю приглушенный свет бра. Оставляю на прикроватной тумбочке чай с лимоном, таблетки и бутылку воды.

— Придется избавиться от этого, — тяну одеяло на себя, но Ян, пребывая в состоянии полудремы, упрямо хватается за него пальцами.

Проявляю настойчивость и отбираю возможность греться.

— Холодно, — сипит недовольно.

— Вставай, — аккуратно тормошу его.

Приподнимается на локтях. Не без усилий открывает глаза. Поворачивает кисть и бросает осоловевший взгляд сперва на часы, а потом на меня.

— Выпей лекарство, у тебя жар, — пока он плохо соображает, заставляю принять таблетку.

— Арсеньева… — садится и хмурится, явно что-то прокручивая в голове.

— Это надо снять, ну-ка, приподними руки, — пользуясь очередной заминкой, ловко стаскиваю с него пропитавшийся потом свитер. — Ни в коем случае нельзя греться при высокой температуре, — поясняю свои действия, отчаянно при этом краснея.

По идее его надо раздеть полностью, но я не думаю, что мне хватит смелости.

— Чай.

— Свет…

— Выпьешь — и я выключу, — подношу кружку к пересохшим губам и совсем ни к месту думаю о том, как смертельно по нему скучала.

Глоток. Второй. Еще.

Все бы ничего, но он смотрит на меня так пристально, что от этого даже ладони, которыми держу чашку, трясутся.

— Ложись. Совсем плохо? — отмечаю бледность кожных покровов и некоторую дезориентацию.

Неопределенно мотнув головой, укладывается на подушку.

Вздохнув, как и обещала, выключаю свет.

Комната снова погружается во мрак, и только узкая полоска света из коридора слегка подсвечивает окружающее нас пространство.

На кухне снова завариваю чай с лимоном, после чего иду в ванную.

Помню как-то в детстве я особенно сильно простудилась… Мама тогда две ночи без сна со мной просидела. Переживала страшно. Отпаивала травами и делала мне холодные компрессы. Легче становилось точно…

Возвращаюсь в спальню с мокрыми хлопчатобумажными салфетками в руках и снова опускаюсь на кровать.

— Давай так попробуем, — прикладываю охлаждающий компресс к пылающему жаром лбу. Обтираю тело тонким полотенцем, смоченным в холодной воде.

Сколько раз это делаю — не знаю. Параллельно заставляю Яна много пить и не разрешаю укрываться одеялом, игнорируя его недовольство. По ощущениям температура то падает, то вновь поднимается. И так мы с ней воюем всю ночь.

— Куда? — он вдруг резко перехватывает мое запястье, когда я собираюсь встать с постели.

— Я…

В растерянности замираю.

— Иди… ко мне, — произносит хрипло, не оставляя шанса на побег.

— Мнеее надо на кухню, — пищу, пытаясь оказать сопротивление.

— Нет, сюда иди, — отвечает он сонно и настырно тянет к себе, вынуждая лечь рядом.

Сохраняя дистанцию, укладываюсь на подушку, однако уже в следующую секунду взволнованно краснею, потому что Ян придвигается ближе, и я попадаю в плен его рук.

— Арсеньева… — стискивает так крепко, что того и гляди захрустят мои несчастные косточки.

— Спи, все хорошо, — дернувшись влево, непроизвольно прикрываю глаза, когда он шумно тянет воздух, утыкаясь носом в изгиб моей шеи.

— Ты пахнешь раем, Арсеньева…

Господи, помоги мне!

Пахнешь раем!

— Эээто все температура, — поясняю сдавленным шепотом.

— Пустишь туда моих демонов?

У него явно горячка. Бредит.

— Пускай они поживут там.

— Спи… — все, что могу произнести в ответ.

— Впусти их, — повторяет настойчиво.

Вновь вспоминаю кладбище.

Как теперь избавиться от жутких картинок той ночи — не представляю. Так и вижу его там. Одного посреди могил.

Он ведь мог замерзнуть насмерть.

А его слова про Алису. Про дом…

Как же это страшно! Как больно!

«Ты и его хоронить без меня хотел? М? Чтобы как в прошлый… раз… крест увидел и все?»

Меня холодный пот прошибает. Я вдруг представила, что это случилось бы. Что ничего не подозревающий Ян мог прийти на кладбище и обнаружить рядом с сестрой…

Нет, даже думать об этом невыносимо.

Не дышу, пока слушаю незнакомые мне строчки. Кто написал их, не знаю. Головой понимаю, что Ян сейчас не совсем в себе, но ничего с собой поделать не могу.

— А еще… — давлю осторожно.

— М? — отзывается спросонья.

— Еще почитай что-нибудь, — тихонько выпрашиваю.

— Ммм… — мычит неопределенно.

Потрясенно моргаю. Если я правильно понимаю, то…

— Расскажи мне еще что-нибудь, Ян, я хочу послушать, — бесшумно глотаю слезы и ласково перебираю пальцами мягкие завитушки. — Пожалуйста… Давай.

На мои уговоры поддается не сразу. Но все же…

Резко прерывается. Подозрительно долго молчит.

— Ян… — рискую потревожить.

— Арсеньева, ты… здесь, — выдыхает с облегчением и вслепую трогает мое лицо.

Проснулся, видимо.

Неожиданно и так жаль!

— Ты плачешь?

— Ннет, — отзываюсь задушенно.

— В чем дело? — спрашивает обеспокоенно.

— Все нормально, — стараюсь придать голосу безмятежность, но, учитывая мое пограничное состояние, выходит из рук вон плохо.

— Хочешь уйти?

Как же от этой фразы веет холодом!

— Я не знаю, — признаюсь абсолютно искренне.

Так больно мне внутри… Словно разорвалась граната.

— Ты мне нужна. Останься, — горячий шепот в самые губы. — Не трону. Обещаю. Слышишь… — его объятия вопреки словам становятся крепче.

Киваю.

В полутьме находим глаза друг друга. Так и лежим, боясь лишний раз шелохнуться… Кажется, что если совершим одно неверное движение, разобьемся окончательно вдребезги.

Не собрать. Не склеить.

Раскаленная тишина томит и бьет по нервам. Дышать все тяжелее. Кожа горит, а тело на его близость мелкой дрожью отзывается.

— Нет. Не могу, — издает вымученный вздох и подается вперед.

Замираю, когда прижимается к моим губам своими. Коротко. Осторожно. Целомудренно, но так отчаянно!

Легким не хватает воздуха. В солнечном сплетении разгорается нечто щемящее и разрушительное.

Печет. Саднит. Ноет.

Нехотя отстраняется. Перехватывает мою руку, опускает на свою шею, а затем ведет вниз по рельефу плеча к груди…

Теперь я физически могу ощутить, как сильно бьется за ребрами его сердце. Грохочет на разрыв, качает вскипевшую кровь на износ. Подобно моему собственному.

— Ян…

Снова преодолевает жалкие сантиметры, разделяющие нас.

Он вздрагивает и, надсадно дыша, сгребает мои волосы на затылке в кулак.

Рваный нецензурный шепот. Короткие касания. Такие невинные, но столько в них всего… Раздирающей в клочья острой тоски. Стремительно разгорающейся страсти. Болезненной обоюдной потребности.

Вдох-выдох.

Спичка — бензин.

Оголенные провода.

Вот-вот вспыхнет.

Замкнет.

— Один поцелуй, Арсеньева… — не то требует, не то предупреждает.

И все…

На этот раз ничего общего с целомудрием.

Притянув к себе, горячо и настойчиво врывается в мой рот. Чувственно и жадно терзает своими губами мои. Подавляет. Дарит знакомое удовольствие. Призывает сдаться ему на милость. Подчиниться.

Не могу не ответить. Пусть буду слабой и безвольной.

Я так сильно скучала… Слишком часто вспоминала то, что было между нами когда-то. То взрослое, порочное. Случившееся так рано и так не вовремя.

Подминает под себя, сжимает мое лицо ладонями. Целует. Одержимо. Умело. До слез…

Переполняющие меня чувства распирают изнутри грудную клетку. Ломают ребра. Разрывают бедное сердце. Ему итак досталось, но все мало…

Поворот головы влево. Глоток кислорода.

Оставляет неконтролируемый страстный засос на шее, и я слышу свой постыдный непроизвольно-громкий вздох будто со стороны.

Тут же нежно ласкает пострадавшую кожу, словно извиняясь за причиненную грубость.

Хватаемся друг за друга, как хватается утопающий за брошенный спасательный круг.

Вот только что будет дальше?

Утонешь? Выплывешь? Спасется кто-то один?

«Уходи. Все кончено».

Ни единого звонка, ни сообщения.

Хладнокровно вычеркнул.

Зачем-то прислал цветы.

Чего же он хочет? Знает ли сам?

Снова оттолкнет?

Меня внезапно охватывает паника.

— Все, все, — успокаивает, встречая позднее сопротивление.

Носом дышу. Часто-часто.

— Не трону, обещал ведь. Тсс… — перекатывается в сторону, возвращая мнимую свободу. Целует висок.

Не трону.

Что мне тело, когда там, внутри, адов костер полыхает и норовит уничтожить подчистую то, что от меня осталось…