Аритмия

Глава 65. Ты не один

Пробуждение, как процесс, проходит довольно медленно. Глаза постепенно привыкают к темноте, пальцы ловят пустоту.

«Ушла», — вот, собственно, самая первая мысль, посетившая мою больную голову.

Она была здесь. Я отчетливо помню, как просыпался, и девчонка тут же бросалась ко мне. Лечить. Кормить. Впихивать лекарства.

Странная ломота в теле, озноб, слабость и дикое желание отоспаться — такой себе неожиданный коктейль. Вышибло конкретно. Даже и не вспомню, когда вообще болел в последний раз. Вон Беркутов любит шуткануть на тему того, что меня никакая холера не возьмет. А вот на тебе…

Принимаю сидячее положение, прислушиваюсь к тишине. Сглатываю. Горло болит, да к тому же, меня мучает жажда.

Протягиваю руку. Прищурившись, щелкаю выключателем. Приглушенный свет торшера заливает комнату, и мне удается обнаружить на тумбочке бутылку воды. А еще блистер с таблетками и телефон. Ее телефон.

Не ушла значит?

Я, черт возьми, не могу не признать, что этим фактом очень доволен.

Дотрагиваюсь пальцем до экрана и, зависнув на пару секунд, перевариваю информацию.

Второе января. Двадцать сорок пять.

Ни хера себе.

Взгляд случайно цепляется за уведомления мессенджера. Листаю. Какие-то группы. Вершинина. Михаил Потасов.

Что еще за конь?

А последнее так вообще вынуждает стиснуть зубы до скрипа.

Входящее сообщение от «Сергей Матвеев». Пропущенный звонок от него же.

Клянусь, прямо сейчас испытываю абсолютно дурацкое, необъяснимое и жгучее желание набрать электрика. Чтобы уточнить, смертник ли он.

Убираю одеяло и опускаю босые ноги на пол.

Опять с ним общается? Сошлись? Встречаются?

И кто такой Потасов?

Прямо, сука, нарасхват моя Арсеньева. Это дико-дико бесит.

Твоя Арсеньева? Ты ее вроде как отпустил. Какие претензии?

Кривой походкой добираюсь до ванной комнаты. Там в зеркале обнаруживаю свою помятую, недовольную морду. Чищу зубы, снимаю штаны и лезу в душевую кабину. Некоторое время тупо стою под потоком воды. Она бодрит, помогает прийти в тонус, но зародившуюся в груди вспышку агрессии, увы, не гасит.

Ясно одно: до тех пор пока не вытрясу из Арсеньевой подробности, легче мне не станет…

Снимаю полотенце. Только сейчас понимаю, насколько убоги и смехотворны мои стенания. Год прошел. Это приличный срок. Если не электрик, то этот, как его там, Михаил Потасов вполне может оказаться нынешним парнем Арсеньевой.

Уж не думаешь ли ты, Абрамов, что она ждала твоего возвращения из дурки?

Внутренний голос прямо-таки захлебывается ядовитым сарказмом.

Бред. Но да, хотелось. Эгоистично хотелось, чтобы ждала. Чтобы никого к себе и близко не подпускала.

Закатай губу.

Достаю из шкафа черные спортивные брюки, одеваюсь и выхожу из комнаты. Спускаюсь по лестнице, останавливаюсь и пытаюсь понять, откуда доносятся обрывки разговора.

В гостиной никого, только поленья в камине потрескивают. Отправляюсь на кухню и притормаживаю в коридоре.

— Почему не позволили ему проститься с Алисой?

— Ян был не в себе, у него ехала крыша. Я не мог допустить его присутствия на похоронах! — гаркает отец.

— И где же он был?

— Врачи укололи его. Он спал, — будничным тоном сообщает донор.

— Нельзя было так с ним поступать! — искренне возмущается девчонка.

— Ты просто не видела, в каком состоянии был Ян, — вмешивается в этот экспрессивный диалог мать.

Она-то как здесь оказалась?

— Мне достаточно того, что я увидела тридцать первого ночью, — сухо отзывается Дарина. — Простите, но происходящее — просто за гранью. И слова смотрителя кладбища… Сколько лет это уже длится?

— Первый раз он сбежал туда в ночь на годовщину со дня смерти Алисы, — шмыгая носом, рассказывает мать. — Мы искали его везде, но не на кладбище конечно.

— А потом? — голос Арсеньевой дрожит.

— Это происходило почти каждый год. Иногда мы закрывали Яна дома. Иногда отправляли к деду в Петербург. Либо уезжали вместе с ним из страны. Однако с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать… ничего уже не могли поделать. Он уходил. Когда считал нужным.

— И вы считаете подобное нормальным?

— Мы пытались помочь Яну преодолеть психологическую травму… — оправдывается мать. — Водили его по врачам. Да и сами посещали специалистов.

На хрена она об этом говорит?

Начинаю злиться. Арсеньевой вовсе необязательно знать подробности.

— Врачи… — неодобрительно выдыхает девчонка. — Может, не они были ему нужны? Может, Яну в тот непростой период просто хотелось чувствовать поддержку своей семьи?

Ее слова подобно стекловате заполняют грудину.

— Он хотел, чтобы мы оставили его в покое, — заводится отец.

— И вы оставили. Оставили его самостоятельно переживать смерть сестры.

— Каждый из нас… справлялся как мог, — цедит он сквозь зубы.

— Очень жаль, дядь Игорь, что вы делали это по одиночке.

Дядя Игорь.

Меня прям бомбит. И то, что он терпит от нее подобные высказывания, по меньшей мере, удивляет.

— Да, родители из нас вышли дерьмовые, но осуждать со стороны все мастера.

— Я не осуждаю.

— Думаешь, легко было с ним? Он рос жестоким и совершенно неуправляемым. Такое временами выдавал! Сколько раз я отмазывал его, не сосчитать!

— Скажите… Почему вы скрыли во время заседания суда правду о Леше?

Откуда она знает? Малой раскололся?

— Потому что мотивы, как мужчина, одобряю. Он же явно перед тобой вину искупить хотел.

— Игорь… Я не очень понимаю. О чем речь? — мать явно в замешательстве, но он на нее не реагирует.

— Будь благодарна за то, что брат остался на свободе и не мели об этом языком.

— Я благодарна. Только этот год Ян мог провести с Савелием, а не в стенах больницы, — произносит расстроенно.

— Это вряд ли. Так себе картина вырисовывается. Брат и бывший парень. Предварительный сговор. Месть… Повезло, что Каримов был в угаре и ни хрена не помнил.

— Игорь…

— Марьян, не сейчас, — отрезает раздраженно.

Молчат. Минута. Две. Три…

— Если Савелий… к нам не вернется… мы все должны будем поддержать Яна, — нарушает звенящую тишину решительно-уверенный голос Арсеньевой.

Внутри что-то резко обрывается.

Если Савелий к нам не вернется… Твою мать. Твою мать…

Отшатнувшись, возвращаюсь в гостиную. Зарываюсь пальцами в волосы. Тяну их. На огонь смотрю. Дышать нечем. Легкие как будто сажей по самый верх забиты.

Иду к двери, сдергиваю с вешалки куртку, обуваюсь и выхожу из дома. Прислоняюсь к кирпичной стене и невидящим взглядом наблюдаю за падающим снегом. Он бесшумно ложится на землю слепяще белым покрывалом.

Черт. Как же больно…

Я вообще не понимаю, как принять это. На этот раз действительно… все? Моего Чудика не станет? Совсем? И что будет дальше? Да я ведь только им и живу все эти годы. Ради него где-то стараюсь быть лучше, чем есть. Рядом с ним гниль свою усердно поглубже закапываю. Прячу. А теперь что? Есть ли вообще хоть какой-то смысл моего жалкого существования?

Оседаю на ступеньки. Удрученно роняю лицо в ладони. Прокручиваю в голове нашу с Савкой последнюю встречу. Вспоминаю его внимательный, такой осознанно-взрослый взгляд. И то, как отчаянно он прижимался ко мне.

«Люблююю».

«Что еще за приступ нежности?»

«Ну, так…»

Горит под ребрами адски. Веки жжет.

«Я выыырасту и буду врачом. Всех нас вылечу».

«Почитать тебе? Давааай. Ложись».

«Вот бы вееелик как в цирке».

«Хочу твои кууучери».

«Моооре нарисуй. Посмотрим его, да?»

«Мы с тобой навсегда?»

Раскачиваюсь и, стиснув челюсти до хруста, пытаюсь не заскулить.

Несправедливо. Неправильно. Не так все должно быть…

За спиной хлопает входная дверь.

Плевать.

— Ян, ты слышал, да? — обеспокоенно спрашивает мать, нависая надо мной.

— А что? Не собирались говорить? — не поднимая головы, интересуюсь зло.

— Сынок…

— Оставь меня, — убираю от себя ее руки.

— Сынок, вернись в дом. Ты ведь болеешь.

— Уйди!

Вздумала играть в заботу? Кому оно сейчас надо?

Ощутив на себе мой чрезмерно агрессивный настрой, уходит. Только и минуты не проходит, как на улице появляется Арсеньева. Мне даже видеть ее не надо. Чувствую, что это она. Невербально считываю.

Сколько сидим не знаю. Поднимаю на нее взгляд далеко не сразу.

— Поедем к Савелию завтра? — шмыгает носом и смотрит на меня глазами, полными слез.

— Без тебя разберусь, мать Тереза. Или ты не успокоишься, пока долг не исполнишь?

— Снова грубишь? — печальная усмешка трогает розовые губы.

А меня вдруг накрывает. Понимаю, что она здесь только потому что, мать его, «благодарна», «должна».

— Чего-то другого ожидала?

— Честно? — склоняет голову чуть влево. — Нет.

— Разобрались значит, — бросаю холодно.

— Я просто хотела быть рядом. Хотела, чтобы чувствовал: ты не один.

— Это лишнее.

Кивает. Встает. Надевает шапку и спускается по ступенькам.

— Куда втопила? — ору ей вслед. — Дядю Игоря подожди. Или позвони своему дружку.

Игнорирует. Идет в сторону ворот.

Поздно. Подмосковье. Как и с кем поедет?

— Арсеньева!

Не оборачиваясь, показывает мне средний палец.

Зараза.

Приходится пойти за ней. Прямо дежавю долбаное!

— Я сказал тебе, донора дождись! — нагоняю почти у самых ворот. Ловлю за капюшон, вынуждаю остановиться.

— Такси вызову, — отвечает спокойно.

— В дом вернись. Он отвезет.

— Это лишнее. Отпусти, — дергается, разозлившись.

— В дом. Вернулась! — командую настойчиво.

— Да пошел ты, Абрамов! — взбеленившись, рьяно пытается освободиться от моего захвата.

— Ночь на дворе!

— Мне все равно! — кричит, вырываясь. — Не надоело? — шипит змеей.

— Что конкретно? — сильнее сжимаю ее в кольце своих рук.

— Играть со мной не надоело? Нужна — не нужна! — гневно смотрит на меня исподлобья. — Достал!

— В дом. Вернулась, — повторяю еще раз.

— Нет! Я ухожу! Пусти! — ловко изворачивается, но я в последний момент успеваю ее задержать.

— Мне не нужна твоя жалость. Не нужна забота из чувства долга. Ясно? — зачем-то решаю объясниться.

— Дурак… — разочарованно сипит.

— Да. У меня и справка с диагнозом есть. Ты же знаешь, — с силой сдавливаю через куртку тонкие косточки.

— Я задохнусь сейчас! — задирает голову вверх, к небу.

— Прикопаю во дворе, — парирую невозмутимо.

— Пусти! — вопит громко.

Рывок. Не удержав равновесия, на пару заваливаемся у фонаря в сугроб.

— Аааай! Холодно!

— С электриком у тебя что? — придавливаю ее собой, утрамбовывая в снег.

— Ты бредишь, Ян? — пытается из-под меня выбраться. Активно боремся друг с другом, и в процессе ее идиотская шапка сползает набок.

— Михаил Потасов кто такой? — сжимаю ладонями девичьи щеки. — Отвечай мне немедленно!

Аж трясет всего. Колошматит.

— Кто? — настойчиво требую пояснений.

— Отвечу, — на ее лице отражается хитрая улыбка. — Но сначала расскажи мне до конца стихотворение про Питер. Что там после трепетных ресниц и глаз, в которых небо?

Замираю. Подвисаю.

— Ты мне всю ночь стихи свои декларировал! — выдает на полном серьезе, открывает рот и беззаботно ловит танцующие на морозном воздухе снежинки.

Какого… Да не может быть! Я не стал бы читать ей эту дичь!

— Стоп, что это? — в ее голосе звучит наигранная тревога. — У тебя скулы порозовели, Ян? Или мне кажется?

Непроизвольно вздрагиваю, когда она дотрагивается до них подушечками пальцев. Нежно, ласково и осторожно. Еще и глазищами своими терзает так, что меня наизнанку выворачивает.

Каждую мышцу тремором сводит. Сердце заходится рваными стуками. Кровь громыхает неистовой пульсацией в ушах.

Сглатываю.

Смотрю на нее. Смотрю.

Все. Закоротило…

Стремительно наклоняюсь к ней ближе.

— Ты просил впустить твоих демонов, — выдыхает прямо в губы и одновременно с этим выставляет между нами руку, не позволяя ее поцеловать. — Я должна знать, если впущу, — переходит на взволнованный шепот, — что получу взамен?

Поднимаюсь. Резко ставлю девчонку на ноги. Поправляю на ней шапку, натягивая ее плотнее на уши. Потуже завязываю шарф. Беру за руку и веду назад к дому.

Пока идем, молчу.

«Если я впущу их, то что получу взамен?»

Это не вопрос, это выстрел.

Что в действительности я могу дать ей? Довольно глупо было бы не признать, что Дарина слишком хороша для меня. Во всех смыслах…

Сергей паркует машину прямо около ступенек. Выходит, поправляет ворот пальто, здоровается с Арсеньевой и протягивает мне руку.

Именно его приезд позволил поставить на паузу тот серьезный разговор, к которому нам с ней придется вернуться позже.

— Ты один?

— Роман остался с матерью в больнице, — произносит он, разуваясь.

— Как… Савелий? — выдавливаю из себя через силу.

— Никак, к сожалению, — отводит взгляд и рассеянно хлопает меня по плечу.

— Можно будет к нему завтра приехать? — робко интересуется Арсеньева.

— Можно, Даш. Игорь и Марьяна где?

— Там, на кухне.

Беркутов-старший кивает и проходит в дом.

Меня же будто гвоздями к полу прибили.

Как Савелий?

Никак, к сожалению.

Это все?

— Ян, — Даша настойчиво тянет за рукав. Сама снимает с меня куртку. Приседает. Развязывает шнурки на ботинках.

Шнурки. На ботинках…

В гостиной опускаюсь на ковер. Какое-то время смотрю на потрескивающий в камине огонь. И даже он сейчас не вызывает привычного содрогания. Может, потому что внутри меня черт знает что творится. Авария, сравнимая разве что с взрывом атомной электростанции.

Боковым зрением выхватываю движение слева от себя.

Арсеньева. Подходит. Ладонь к моему лбу прикладывает. Тягостно вздыхает, и сует под мышку градусник.

Будто сейчас это имеет значение…

Она заставляет меня выпить колеса от температуры. Я, в свою очередь, достаю с полки покрытую слоем пыли «Снежную королеву». Не говоря ни слова, протягиваю девчонке книгу, укладываюсь на диван и без спроса пристраиваю голову у нее на коленях.

Не протестует, чем я нагло пользуюсь. Послушно начинает читать вслух и в какой-то момент, увлекшись, принимается перебирать пряди моих волос. По привычке, наверное…

Долго-долго слушаю ее мелодичный голос. Мутным взором слежу за подрагивающими языками пламени и без конца думаю о маленьком человеке, за жизнь которого готов отдать, что угодно. Знать бы к кому идти с такими жертвами. К Богу или к самому Дьяволу. Кто подсказал бы…

Веки тяжелеют, глаза закрываются, но хоровод беспокойных мыслей не дает покоя. Мучает и мучает. Воспоминаниями. Коих так много, что все в моем воспаленном мозгу не помещаются.

Чудик, куда же ты собрался так рано…

Устал?

Не можешь больше бороться?

Много лет назад ты спас меня от саморазрушения. Потому что с твоим появлением как-то резко абсолютно все переменилось. Заиграло яркими красками. Обрело вдруг смысл.

Странное дело. Никогда не думал, что после смерти Алисы вновь смогу так сильно к кому-то привязаться. Что смогу оберегать, защищать, заботиться…

Ты всегда так искренне радовался моему появлению. С улыбкой тянул ко мне ручонки. С присущей детской непосредственностью требовал эмоциональной отдачи. Только с тобой это и работало. Только рядом с тобой я переставал быть жестокой, циничной сволочью.

— Ян… — тихий шепот выдергивает меня из тягучего дурмана.

Потираю лицо. Недовольно морщусь.

— Поднимайся. Уже очень поздно.

— Плевать.

— Ноги затекли, — жалуется сконфуженно.

Нехотя встаю с ее колен, и Арсеньева, потянувшись руками вверх, тут же вскакивает с дивана. Разминает пальцами лодыжки. Находит тапочки и уходит, а уже пять минут спустя я отправляюсь следом.

Цепной пес, ей богу…

Застаю ее на кухне. Суетится. Что-то разогревает на плите. Зевая, достает маленькую кастрюлю из холодильника.

— Тебе нужно обязательно поесть, — щебечет, замечая мое присутствие.

Вижу, как загорается экран лежащего на столе телефона. Подхожу ближе и в одно мгновение закипаю. Потому что это опять электрик. А на часах, между прочим, уже почти два ночи.

Тянемся к смартфону одновременно, но я забираю его первым.

— Ян, не надо, — пытается отобрать его, но я уже нажимаю «принять».

— Алло, Даринка-мандаринка, — раздается бодрое в трубке. — Привет! Рад, что ты наконец ответила.

Даринка-мандаринка.

Не могу в ответ не выдать порцию отборной нецензурной брани.

— Кто это? — озадачивается Матвеев.

— Еще раз ей позвонишь или напишешь, вырву тебе руки. Уяснил?

— Кто это? — повторяет, явно растерявшись.

— Клянусь, электрик, так и сделаю, — угрожающей интонацией даю понять, что не шучу. — Лучше не испытывай мое терпение.

— Абрамов, это ты? Я узнал тебя.

— Отличная память, Сережа. Так вот запоминай. Девчонка — моя. Самоустранись или я помогу тебе.

— Перестань, — Даше все-таки удается вырвать телефон из моей ладони. — Что это вообще такое было? — возмущенно пищит, сбрасывая вызов.

— Ты с ним расстаешься, — сообщаю тоном, не терпящим возражений.

Ладно бы кто-то другой! Но как она могла опять связаться с этим чмошником?!

Подозреваю, что меня аж перекосило после нашего с ним разговора.

— Ну приехали! Уже больше года прошло, как мы с Матвеевым расстались! — с глухим стуком кладет свой допотопный аппарат на столешницу.

— Зачем он тогда звонит тебе? — перехватываю ее руку.

— Ну…

— Что ну?

— На него периодически находит, — объясняет, нахмурившись.

— Как это понимать?

— Говорит, что любит и что хочет все вернуть, — бормочет себе под нос.

Любит. Хочет все вернуть. Перебьется.

— А ты? — сильнее стискиваю ее запястье.

— Что я? — поднимает взгляд.

— Ты… хочешь? — дергаю ближе к себе.

— Нет, — таращится на меня как на умалишенного.

— Второй кто такой? Михаил этот, — пережевывая его имя, выплевываю яростно.

— Координатор нашей команды, — отвечает она после небольшой заминки.

— И?

— И? — отзеркаливает, вскинув бровь.

— Арсеньева… — наступаю на нее, предупреждающе сверкнув глазами.

— Ему пятьдесят семь, Ян! — усмехается, качая головой. — Жена, трое детей. Мне продолжать?

— У тебя есть кто-нибудь? — зажимаю ее в углу, перекрыв все пути к отступлению. — Был за этот год? М?

Выражение ее лица меняется в секунду. Все оттенки гнева в нем читаются, а потом она вдруг залепляет мне пощечину. Хорошую такую. Звонкую, тяжелую и отрезвляющую.

— Их было так много, что всех и не вспомню, — цедит ядовито.

Начинает перечислять имена, а у меня бурлящей жижей кровь по венам разносится.

— Ждала значит? — перебиваю, отмечая контузию левого уха.

— Кого? — нарочно, похоже, косит под дурочку.

— Меня. Ждала? — сжимаю худенькие плечи, и от осознания ситуации капитально дурею.

— Глупо, но да, — признается, отчаянно краснея.

— Ни черта не глупо.

— Вы чего тут в полутьме? Ложку мимо рта пронесете, — раздается за спиной голос отца.

— Уйди, — бросаю через плечо.

— Ишь раскомандовался. Я в своем доме. Есть что-нибудь пожрать?

— Есть.

Дарина, выскользнув из моих рук, спешит его обслужить. И меня это жутко раздражает.

— Выдохни, невменяемый, — глумится надо мной донор, после того как она сбегает, пожелав нам обоим спокойной ночи.

— Жрите молча, дядя Игорь, — отодвигаю свою тарелку. Аппетит во время еды так и не пришел.

— Мы с ней отлично ладим. Не ищи никакой подоплеки.

— Я тебя знаю, — прищуриваюсь. — В чем подвох?

— Я к ней по-отечески отношусь, дурила, — насаживает кусок котлеты на вилку.

— С чего бы вдруг? — хмыкаю недоверчиво.

Пожимает плечом.

— Алиску нашу мне напомнила. Хорошая. Добрая. Наивная. Чистая душой. Диву даюсь, какого ляда тебе так повезло…

Не мог не съязвить естественно.

Поднимаюсь со стула. Звякает посуда в раковине.

— Сын… — вынуждает остановиться, когда прохожу мимо. — Оттолкнешь девчонку снова — уйдет. Не дури мне, понял?

— Я без тебя решу, что нам делать, — отвечаю, скрипя зубами.

— Нарешал уже. И это… давай вообще с ней помягче.

— Ты кем себя возомнил? — охреневаю от подобного заявления.

— Старого послушай. У нее ж по большому счету никого кроме тебя и нет.

— Что ты несешь? — хмуро взираю на родителя.

— Захочет — расскажет.

Не двигаюсь с места. Что еще за ребусы?

— Иди давай, — возвращается к процессу принятия пищи. — И не вздумай косячить…