Аритмия

Глава 33. Электрик Сережа

— Не знаю, что там в школе между вами тремя происходило, но Дашку мне не обижайте! — доносится до нас строгий голос Инги.

— Заразилась от Арсеньевой? — намекаю на инцидент в столовой.

— Не обижайте, — повторяет с нажимом. — Небось травили ее в этой своей мажористой гимназии…

— Она тебе так сказала?

Встречаемся с ней глазами в зеркале заднего вида.

— Нет, конечно! — качает головой. — Я сама это поняла. Типичная ситуация. Простая невзрачная девчонка из региона попала в эту вашу цитадель пафоса и понта. Нетрудно догадаться, что вынудило ее перевестись в обычную школу.

Беркут многозначительно хмыкает.

«Невзрачная».

Отчего-то мысли спотыкаются об это колючее слово… Не подходит оно моей Арсеньевой, если быть честным с самим собой.

Лично для меня Дарина была как глоток свежего воздуха в удушливой пустыне. Такие девушки в природе встречаются крайне редко. Они заметно выделяются среди однотипных пластмассовых размалеванных кукол, которых толком и не запоминаешь.

Почему-то в памяти всплывает наше знакомство, состоявшееся при свидетелях: окосевшем Иа, поддатой сове и поплывшем Пятачке. Мне тогда одного взгляда на девчонку хватило, чтобы понять — хочу нарисовать. И так сильно пальцы зудели, что нарисовал ведь… в тот же вечер.

Зацепила.

Чем конкретно?

Да было в ней что-то особенное. Естественное, не наигранное, живое. Ее саму словно книгу можно было читать, ведь каждая эмоция тут же красочно отражалась в мимике, жестах, глазах.

Полная противоположность душевному мертвецу, коим я себя считал…

Шли дни. Чем больше наблюдал за ней (а наблюдал я за ней пристально), тем острее и явственнее ощущалась пропасть между нами. Потому и возникло непримиримое желание оттолкнуть. Знал ведь наперед, ничем хорошим наша связь не закончится.

Навсегда запомню выражение ее лица, когда стояли на лестничной клетке моего подъезда. Растерянность, разочарование, стыд, обида… Показал же тогда, что хлебнет всего этого сполна, если не оставит свои попытки залезть ко мне в голову.

Но она все равно туда залезла. И разбомбила там все под руины.

Дура… До сих пор не могу понять ту ее нездоровую тягу ко мне.

— А этот блаженный откуда взялся? — зачем-то интересуется Беркут.

— Матвеев? Так они уже полгода вместе. Познакомились еще в школе. Он у них там какие-то занятия от своего колледжа проводил. По электромонтажу, что ли.

Электрик Сережа.

Приложить бы его геометрично мордой об асфальт…

— У них с Даринкой-мандаринкой все серьезно, — продолжает словесную пытку Вершинина.

Что за идиотское прозвище? Аж до тошноты. Какая мандаринка? Ей что пять лет?

— Он над ней трясется, как может. Пылинки сдувает. Сюсюкает. Встречает, провожает, чтобы поздно одна не возвращалась.

Провожает… Тоже мне подвиг. Так и должно быть.

— Чтобы ее никто не обидел.

Стискиваю челюсти, поигрывая желваками.

Защииитник. Какого дьявола он допустил ее участие в мужской драке? Не в состоянии донести до нее элементарные вещи? Так я сам ей доходчиво поясню в понедельник.

— Вот везет Дашку на выходные в Подмосковье, — слышу фоном ее трескатню. — С родителями знакомить.

Матерь Божья!

— И правильно. Я свою Аленку тоже почти сразу с предками познакомил, — одобрительно кивает Рома.

— А толку? — гадливо усмехаюсь, и он мгновенно тухнет.

— Ян, ты как? Очень все болит? — заботливо шуршит у моего уха Инга, когда подъезжаем к общежитию. — Может, мне стоит остаться с тобой?

Это что-то новенькое.

— Нет, не стоит.

— Тогда я позвоню позже? — мурлычет, поглаживая плечо.

— Не утруждайся.

Обреченно вздыхает.

— Ром, ты отвези его все-таки к врачу. Вдруг там реально что-то с головой.

Не могу сдержать смешок.

Сегодня все такие проницательные…

Вершинина осторожно целует меня в не битую скулу и выходит из тачки.

— Что?

Бесит этот его взгляд.

— На черта тебе сдались шашни с Дашиной подругой? — подозрительно прищуривается.

Шашни!

— А почему, собственно, нет? — откручиваю крышку на бутылке с водой.

— Некрасиво поступаешь по отношению к Арсеньевой, — мямлит себе под нос этот клоун.

Морщусь, соприкоснувшись разбитой губой с пластиком.

— Некрасиво? Грехи других судить вы все усердно рветесь, начните со своих и до чужих не доберетесь, — отвечаю ему цитатой Шекспира.

— Ну я хотя бы раскаиваюсь в содеянном… — хохлится он. — Твое изречение про доверие — это просто звездец, Ян. Даже я подвис.

— Первое, что пришло в голову… — жму плечом.

— Нет, ну ясно, что это был шифр-посыл Матвееву, но по факту, в неудобное положение ты поставил именно Дашу. Я ее красные щеки даже в полутьме разглядел.

— Не надо стесняться, как пел Ваня Дорн, — отзываюсь равнодушно.

Но да, от смущения и злости Дашка вспыхнула как спичка. И от этого меня конкретно вштырило.

— Ты придурок, — вздыхает, останавливаясь на светофоре. — Рожу Сережи в этот момент видел, не?

Какой там. Я вообще кроме Нее ничего не видел.

Дрянь. И не вытравить же, сколько не пытался.

— Пусть соплежуй знает, что к чему. А лучше пусть представит…

Держу пари, сейчас с пеной у рта требует от нее объяснений. Вот только ни хера она не скажет. Будет молчать… О чем рассказывать? О том, как дрожала, задыхалась и стонала подо мной? Или может о том, что любила, как ненормальная, этой своей слепой, щенячьей любовью.

— Ну, у него очевидное преимущество, — заявляет Беркут вдруг.

— Это какое же? — осведомляюсь насмешливо.

— Все, что было с тобой, теперь в прошлом. Сам подумай, зачем ему что-либо представлять, если он все выходные может раскладывать ее как угодно и где угодно.

В салоне «Лексуса» повисает напряженная пауза, в течение которой я перебираю всевозможные варианты того, что могу сделать с электриком Сережей.

Иногда Птицын такой… дерьмовый друг. Хочется еще разок хорошенько вломить ему для проформы.

— Ты бы оставил уже Арсеньеву в покое… Хватит с нее.

— Ты бы засунул свои советы глубоко-глубоко в черную дыру, — откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза.

Голова по ощущениям будто надвое раскалывается. Еще и печень ноет. Привет гриндерсам Каримова.

Он у меня их жрать будет, мразь. Или примет через другое отверстие.

— Что случилось там, на парковке? — замечает мою руку, проверяющую масштабы нанесенного ущерба.

— Одногруппники пытались продемонстрировать яйца и преподать мне урок воспитания.

— Раскрасили тебя знатно…

Криво улыбаюсь, а у самого внутри по новой закипает.

Смеется тот, кто смеется последним.

— Толпой, что ли?

Молчу.

Мать твою, стремно получилось… Не потому что в итоге все равно оказался на земле, а потому что все это произошло на глазах у Арсеньевой и ее вафлежуя. Прекрасный такой расклад. Еще и нашла в себе силы платок протянуть. Если бы не знал, какие черти в ней рядом со мной просыпаются, рискнул бы снова назвать святошей.

— Сколько их было? — не унимается Беркутов.

— Семь или восемь.

Нецензурно выражается и таращится на меня во все глаза.

— Троих я ушатал, еще одному сломал пару ребер и кисть. А дальше пошла слаженная работа команды, не устоял. Не терминатор.

— Н-да, Абрамыч. Умеешь ты друзей заводить, — недовольно цокает языком.

— Сдались они мне. Телок моих обдолбанных по туалетам зажимать? — бросаю ядовито.

— Всю жизнь попрекать теперь будешь? — скрипя зубами, заводится как старые механические часы. — А как мою Лису по лесу гонял, забыл?

Лису по лесу…[4]

— С убогой осечка вышла. Сам знаешь, какие слухи про нее ходили. Да и потом, мне просто нужна была твоя реакция. Хотел убедиться в том, что ты, ишак тупой, на ней повернут.

— Убедился? — шипит змеей. — Твои методы бесчеловечны, Ян!

— Зато эффективны. И хватит строить из себя безгрешного. Ты вообще, благодарить меня должен, кстати.

— Че? За пневмонию, которой она заболела, благодарить? — орет, как придурочный.

— Чекало картонное, за то, что ты во всей этой паршивой истории героем-спасителем убогой вышел.

Птицын весь аж клокочет от ярости. Того и гляди перья полетят в разные стороны.

— Понравилось тебе твое состояние?

Матерится.

— Не называй ее больше убогой, — кривится раздраженно.

— Ну ты же сам когда-то придумал это деликатное прозвище, — услужливо напоминаю ему я.

— Дурак был потому что.

Затыкается.

Минута-две. Тишина.

Сидит, давится нахлынувшим чувством вины и…

— Беркут, ты сифонить вздумал? — скрыть шок удается с трудом.

— Отвали, — пялится на дорогу. Сопит, носом шмыгает.

Дела… Последний раз при мне он пускал слезу лет в двенадцать. На могиле своего отца.

Жесть какая-то. Смотрю на него и ловлю себя на мысли, что мне его… жаль. Расклеивается все больше. И на себя прежнего становится похож все меньше.

— В себя приди. Хватит сопли на кулак наматывать, мужик ты или кто?

Вытирает глаза рукавом свитера.

— На кой дьявол ты привез меня в клинику?

— Пошли, Ян, — глушит мотор. — Ты сам знаешь, что надо.

— Не делай мозги, Беркут. Просто на хату отвези, а?

— Вставай сказал, — нудит, вылезая из тачки. — Весь в крови. Шить надо морду, не втыкаешь? И заодно кишки с ребрами просветить.

— Заживет как на собаке.

— Зеркало дать, Франкенштейн?

Падла, не отстанет ведь.

Закатываю глаза и выхожу на улицу.