Аритмия

Глава 67. Оно самое

Окно — единственное светлое пятно в темной комнате. Там и сижу на подоконнике. Наблюдаю за тем, как папаша, наспех накидывая пальто, открывает для Нее дверь своего «Мерседеса».

Козлина.

Я в этот момент всей душой его ненавижу, хоть и осознаю тот факт, что девчонка уезжает отсюда исключительно по моей вине.

«Проклинаю тот день, когда подошла к нему первой!»

— Да брось! Отличное ведь состоялось знакомство.

Я, кстати, теперь отчетливо понимаю, что не прояви она инициативу, я бы сам чуть позже заинтересовался ею. Однозначно.

И как знать, что хуже…

«Домой, дядь Игорь. Пожалуйста, можно мне домой?»

«Хочу подальше от него быть!»

Подальше… Как, однако, не сходятся наши желания! Моя бы воля, сложил бы ее в багажник, отвез к себе в квартиру и запер там навечно. Пусть бы орала, дралась, царапала мне лицо и бесконечно повторяла, как сильно презирает. Плевать.

«Ничего у нас с тобой не получится!»

«Лишний раз убедилась в том, что мне нужен НОРМАЛЬНЫЙ парень».

«Пока не встречу достойного кандидата и не пойму, что мы готовы к столь серьезному событию — точно ни-ни. Никаких детей».

Глядя на «Мерседес», выезжающий за ворота, стискиваю челюсти до скрежета зубов.

Зараза.

Зацепило. Я еще год назад еле переварил наличие теста и ее мнимую беременность не то от электрика, не от препода. Теперь еще и это…

Помню, как Рома одно время гнал лютую дичь про то, что необходимо заделать Лисицыной ребенка. Чтобы она никуда от него не делась. Я тогда покрутил пальцем у виска, а сегодня вот вдруг подумал о том, что это, в принципе, неплохой вариант. Рабочий.

И никаких тебе кандидатов, Арсеньева. Один исход: моя фамилия и вечные муки в придачу.

Но нет… Обломала.

«Это не решит нашу проблему».

Откуда тебе знать? Может то, что не могу устно сложить в слова дал бы тебе прочувствовать, и ты бы все поняла. Спасибо, что позволила.

Шумно выпускаю горячий воздух носом. Смотрю на свои трясущиеся руки и усмехаюсь.

Шизоид херов.

Штырит меня от этой девчонки жестко. Колошматит так, что не могу успокоиться. Злость. Гнев. Ревность. Отчаяние. Все смешивается в единый коктейль и опасной микстурой стремительно разносится по организму вместе с кровью.

— Сынок… — мать нерешительно заглядывает в комнату.

— Не трогай меня сейчас.

Вздыхает, но вопреки ожиданиям, не уходит. Тенью скользнув внутрь, проходит до кровати. Садится.

— Не вздумай точить мне мозг, — предупреждаю заранее.

— Не буду, но кое-что скажу…

Закатываю глаза. Кто бы сомневался. Как пить дать, пришла читать нотации.

— Знаю, что не достоин ее. Можешь лишний раз не напоминать.

— Я так не считаю, — отзывается тихо. — Да и она тоже.

— Мне достаточно того, что я сам так думаю.

— Ты заблуждаешься и, как всегда, себя недооцениваешь.

Ой ли!

Таким девочкам, как Дарина, априори подходят такие мальчики, как Сережа. Правильные. Здоровые. Не больные на голову.

— Ей нужен НОРМАЛЬНЫЙ парень, — цитирую язвительно.

— А мне кажется, ей нужен ты, — слышу, как встает с постели.

— Ага. Чтобы спасти. В этом вся она, Святая Дарина.

— Перестань злиться, — появляется передо мной, двигает мои ноги в сторону и сама забирается на подоконник.

Удивленно моргаю. Отделаться от эффекта дежавю получается далеко не сразу. Лет тринадцать назад мы не единожды вот так же сидели здесь лицом к лицу. Уже когда потеряли нашу Алису…

Мать читала мне что-нибудь. Я внимательно ее слушал, и на какое-то время улетал. Отключался. Отвлекался на фантазии, используя свое излишне богатое воображение. Представлял происходящее на страницах в картинках. Целые фильмы себе визуально рисовал…

А потом она все портила. Начинала заводить со мной разговоры про Алису. Старалась как-то поддержать, однако получала лишь обратный результат. Я молчал. Глубже уходил в себя. Никого не желал видеть. Помню только, что очень сильно хотел умереть, но попрощаться с жизнью так ни разу и не решился. Рассудил, что должен отбывать наказание в этом мире, каждый день напоминая себе о том, что виноват в произошедшем.

— Эта девочка искренне переживает за тебя. Ты же не слепой в самом деле, — прислоняется спиной к стене.

— Мне не нужна ее жалость. Равно как и благодарность.

— Разве в этом дело?

— А в чем же еще? И дураку понятно, исходя из каких побуждений она действует. Брату помог. Вот оно спасибо. Знаешь, сколько раз она мне это слово уже повторила?

Зачем я ей все это говорю…

— Дарина тебя любит. А ты? — ошарашивает вдруг.

— Что за вопросы, мать? — возмущаюсь недовольно.

Прямо сейчас во мне разгорается непреодолимое желание ее прогнать.

— Чего ты опять завелся, Ян?

— Потому что не лезь. Иначе наш диалог закончится так же, как в прошлый раз, — нарочно бью по больному.

Резко меняется в лице и отводит взгляд.

В один из вечеров я сильно нагрубил ей. Наговорил кучу гадостей. Сказанное даже возрождать в памяти стыдно, не то что вслух произносить.

Она после этого перестала ко мне приходить… А я втайне от нее хотел, чтобы приходила. Порывался извиниться. Тогда еще умел, но… не случилось.

Сам начал читать. Много и без особого разбора. Благо, в нашей домашней библиотеке книг было предостаточно. Правда не детских.

— Какого черта ты приехала? — прищуриваюсь подозрительно.

— Игорь сказал, что ты провел пол ночи на морозе и заболел.

Игорю надо навалять.

— И что? У меня тут своя личная медсестра имелась. Не было нужды приезжать за тридевять земель.

— А мне захотелось. Имею право? — в ее голосе звенит обида.

— Откуда мне знать, — пожимаю плечом. — Кому при разводе этот дом достался?

— Отец оформил его на тебя.

— С чего бы такая невиданная щедрость? — фыркаю, будучи в замешательстве.

— Мне он сказал следующее: ты со своим водителем от меня получишь хер моржовый.

Узнаю Абрамова-старшего.

— Скажи спасибо, что бизнес твой не отжал.

— Пообещал, что это дело времени. Потом правда как-то поутихло. Успокоился…

— Успокоился? Бухать он начал, не просыхая. Такие концерты устраивал! Соседи были в шоке.

— А что было?

— Да много чего… Как-то раз под песни Шнура по поселку всю ночь раскатывал. Пока его менты не приняли.

— Какой кошмар! — охает она озадаченно.

— Поймали нашего папашу на чужом участке. Залез по пояс в пруд и руками ловил карпов-кои.

— Зачем? — округляет глаза.

— Дебил… Требовал исполнить его желание.

— Почему ты ни разу не позвонил мне? — всерьез интересуется, нахмурившись.

— Ну типа у тебя новая жизнь. С этим твоим недожеребцом. Кстати, он тебя еще не ободрал как липку? Не потратила на него то, что скопила на безбедную старость?

— Ян… — тянет осуждающе.

— Как поживает это чепушило? — на губах появляется кривая усмешка.

— Не знаю. Мы приняли решение разойтись, — едва различимо бубнит себе под нос.

— Какая жалость! — скрыть сарказм не удается. Впрочем, я и не пытаюсь. — Быстро потух этот ваш пожар неуемной страсти.

— Я ушла к другому мужчине назло твоему отцу. Сил уже не было терпеть. По отношению ко мне Игорь вел себя отвратительно!

— Твой поступок тебя как женщину тоже не красит, — замечаю сухо. — Могла бы не спать с этим… ублюдочным в нашем доме.

— Это вышло спонтанно…

— На хрен, не хочу знать подробности вашего перепихона! — брезгливо морщусь и прерываю ее пояснения. — Хватит того, что я видел, как ты…

— Давай не будем это обсуждать, — перебивает с переходом на ультразвук.

— А что такое? — уточняю издевательский тоном. — Не по нраву, когда гвоздем ковыряют разодранную до мяса рану?

Опускает ноги на пол и разворачивается корпусом ко мне.

— Будешь вести себя как отец, Даша тоже уйдет.

— Промискуитет[22] — вообще не мое.

— Я не об этом. Ты грубишь. Не следишь за своими словами. Обижаешь ее.

— Что это? Женская солидарность? — насмешливо вскидываю бровь.

— Ты слишком похож на Игоря двадцатилетней давности, — выдает невозмутимо. — Это пугает меня, Ян.

Как же бесит! Ей прекрасно известно, что я терпеть не могу подобные сравнения!

— Я — не он и свою семью так глупо не просрал бы, — цежу сквозь зубы.

— Рада, что глядя на пример наших крайне далеких от идеала взаимоотношений, ты сумел сделать правильные выводы.

— Еще бы! Да по вам пособие можно писать.

— Согласна, — кивает, снова тяжело вздыхая.

— Ты подумай об этом на досуге. Вдруг книга обыкновенной разведенки взорвет аудиторию и станет мировым бестселлером.

— Твой отец меня потом засудит.

— Как докажет, что речь о нем? М?

— Он изобретателен. Что-нибудь придумает.

— Вряд ли он вообще эту писанину станет читать, — предполагаю здраво. — Маленькая просьба от меня: выбери его персонажу самое отстойное мужское имя. Акакий, к примеру.

Мать смеется. По-настоящему звонко, беззаботно и заливисто. Так, как мне нравится.

В груди становится тепло. Я и забыл, как здорово звучит ее смех…

— Спать хочу, — намеренно лгу. Пора ее выпроваживать.

— Я постелю тебе.

— Мне уже давно не восемь.

— О, я знаю, но все же постелю, — упрямо шагает к постели. Снимает покрывало. Взбивает подушки.

— Меня настораживает твое поведение, — делюсь впечатлениями.

— Я же мать, — деловым тоном выдает весомый аргумент.

Сперва намереваюсь съязвить, но едва открыв рот, тут же его захлопываю, так и не выпустив по привычке порцию яда.

— Ложись. Я принесу тебе таблетки. Даша сказала надо допить, — встает на носочки и лезет поцеловать меня в лоб. — Горячий.

— Мало ли что твоя Даша сказала, — ворчу, отодвигая ее от себя.

Она странно хмыкает и выходит из комнаты.

Даша сказала…

Принципиально не буду пить!

Лучше бы эта Даша осталась тут и сама следила за течением моей болезни. Ее забота о ближнем пришлась мне по вкусу. Особенно та часть, где ей пришлось раздевать меня и обтирать холодным полотенцем. Так и подмывало сморозить какую-нибудь похабную дичь. Как удержался, не знаю…

Укладываюсь. Натягиваю толстое одеяло до самого подбородка. Потом, раздраженно откидываю его в ноги. И так, наверное, трижды.

Жарко. Холодно. Хер разберешь.

Еще и ересь всякая в голову лезет.

«Дарина тебя любит. А ты?»

А ты…

А я без нее медленно задыхаюсь. Как та самая вышеупомянутая мною рыба, выброшенная на берег. Скоро подохну, видимо.

Так что если это оно самое, то да.

Дурацкое чувство. Творит с тобой невообразимые вещи. Поражая жизненно важные органы, превращает тебя в не пойми кого.

Вынуждает сдаться и признать наличие постыдной болезненной зависимости от другого человека.

Переворачивает твой гребаный внутренний мир к чертовой матери. В итоге ты теряешь контроль над собой и перестаешь справляться со своими эмоциями. Вследствие чего ведешь себя как полный кретин.

Права была Агата Кристи.

«Женщины от любви хорошеют, а мужчины выглядят, как больные овцы».

Что ж. Ощущаю себя тупой больной овцой…

Уснуть так и не выходит. Лежу, как дебил смотрю в одну точку. И чем больше времени проходит, тем глупее я себя чувствую. Потому что без конца прокручиваю в голове вчерашние события и рефлексирую, анализируя свое глупое поведение.

«Это уже случилось, и ты простила».

Конечно, так проще думать.

«Проваливай».

«Пошла ты».

Имбицил. Вот на хрена…

Верно говорят, язык мой — враг мой. Лучше бы где-то смолчал. Да и она хороша тоже! Только и делала, что провоцировала.

Звук рингтона мобильного извне прорывается в мое измученное сознание не сразу. Принимаю сидячее положение, потираю опухшие веки и лишь спустя минуту тянусь за трубой.

Неизвестный номер. Однако трезвонит так настойчиво, что я решаю принять вызов.

— Алло.

— Малевич, здорово!

— Кто это? — интересуюсь отнюдь недружелюбно.

— Ооо, видать капитально тебя там на дурке прочистили. Белый лист и все такое?

Если бы.

— Илья… — констатирую, постепенно расслабляясь.

— Он самый. Как ты, Ян? В норме, надеюсь? — вроде вполне искренне интересуется он.

— Типа того. Как сам? — поднимаюсь на ноги и направляюсь к окну, чтобы проверить, стоит ли отцовский «Мерс» во дворе.

— Да вроде не жалуюсь.

— Отрадно слышать.

— Я по делу, кстати, звоню.

— А я уж было думал по дружбе, — замечаю язвительно.

— Ну одно другому не мешает. У тебя какие планы на будущее, Кучерявый?

Планы. На будущее.

— Еще не размышлял на эту тему. А что? Опять будешь пытаться вербовать в свою команду приверженцев Робин Гуда? — усмехаюсь, одним движением отодвигая занавеску. Хмуро осматриваю окрестности и прихожу в бешенство.

И где он??? Не вернулся?

— Ну как сказать…

— Как есть, так и говори, Паровозов. Терпеть не могу хождения вокруг да около. Ты же знаешь.

— Лады. Короче, мне позарез нужна твоя помощь.

— Позволь уточнить: надо что-то нарисовать или кого-то отпинать?

— Ни то, ни другое. У меня теперь есть клуб. Надо привести его в чувство.

— Клуб? — уточняю удивленно.

— Ага.

— Хрена се у тебя карьерный взлет… — присвистываю.

Так-то клуб в Москве стоит недешево.

— Кого умудрился так жестко нагнуть?

— Та… Мутная история, но при встрече поделюсь подробностями, — невесело усмехнувшись, обещает он. — В общем, я понятия не имею, что с ним делать. Не разбираюсь в трендах и все такое. Далек от всей этой вашей пафосной херни. Что с меня взять, я простой парень из Бобрино. Деревенщина.

— Ой да ладно. Деревенщина.

Не вяжется с ним это слово. Уж больно колоритный внешне персонаж.

— От меня-то ты чего хочешь, не пойму…

— Ну как. Ты человек глубоко творческий. Надо чтобы ты на него глянул. Сейчас он напоминает какой-то стремный дешевый притон. Мне не нравится.

— Найми дизайнера. Он тебе за бабос любой проект организует.

— Да ну их, этих дизайнеров. Приходила тут одна на днях. Такую ахинею мне нарисовала… Дом красных фонарей, ей богу.

— Паровоз, мож тебе полный реконстрашн произвести? Скажем, детский садик там открыть, — стебусь в открытую.

— Вот лучше б его, да, — заявляет на полном серьезе.

Смеюсь. И ведь реально не шутит.

— Адрес скинь, заеду.

— О, отлично, а когда? — слышно, что рад.

— Точно не в ближайшие несколько дней, Илья.

Реальность прибивает меня к полу тяжеленной бетонной плитой.

— Я не тороплю, че. Подожду, сколько надо. У тебя проблемы?

— В семье…

Горе? Трагедия?

Я даже формулировку подходящую подобрать не могу. Все они — пустое, ведь Савка так много для меня значит. Измерить мои чувства к нему просто не получится.

— Понял. Держись. И это, если что… Обращайся.

Молча сбрасываю вызов и долго еще стою, пялясь в окно на равнодушно падающий снег.

В больничном коридоре застаю изрядно помятого Беркутова. Глаза закрыты. Прислонившись головой к стене, подергивается и тревожно сопит во сне. Правда практически сразу просыпается, каким-то шестым чувством ощутив мое присутствие.

— Ян… — сонно трет лицо, а затем протягивает руку, чтобы поздороваться.

— Где мать?

— У врача. Давление подскочило.

— Какие новости? — присаживаюсь рядом, закладываю руки в карманы брюк и вытягиваю ноги вперед.

— В России, согласно законодательной базе, запрещено отключать детей от аппаратов. Твой отец выяснил.

Поворачиваюсь к нему, и мы какое-то время просто смотрим друг на друга.

— Значит, и дальше будут поддерживать жизнедеятельность? — в моем голосе звучит, мать ее, надежда.

— Ян, — тяжко вздыхает и отводит взгляд. — Савка не возвращается к нам. Его состояние ухудшается. Если констатируют смерть мозга, то…

— Засунь свое если знаешь куда? — злюсь неимоверно.

Кивает. Замолкает на пару минут.

— Случаем Чудика заинтересовался один профессор.

— Кто такой?

— Фамилию не помню, — поморщившись, чешет затылок. — Этот старикан убедил врачей в том, что нужно провести еще одну операцию. Экспериментальную.

— Ясно.

— Опять будут Савке вскрывать черепную коробку. Сколько можно уже над ним издеваться? — возмущается довольно громко.

— Молодые люди, потише! — недовольно бросает медсестра, проходящая мимо.

— Это лучше, чем ничего не предпринимать, — отвечаю я ему.

— Так прогнозы в любом случае неблагоприятные, — рассеянно пожимает плечом.

— Ну хоть какой-то шанс же есть? Иначе зачем все это?

— Шанс на что? Жить растением? — вскакивает со скамейки.

— Замолкни.

— А зачем все это, я тебе скажу! Они ж его как подопытного кролика намереваются использовать! Этот гребаный профессор собирается писать очередную научную статью и…

— Если есть возможность попытаться вытащить Савку с того света, то пусть… — спокойно реагирую на его истерию.

Рома качает головой.

— В этот раз все иначе, ты же знаешь! Он умрет, Ян… Умрет.

— Заткнись! — не выдерживаю. Вскочив на ноги, в отчаянии хватаю его за грудки.

— Замучили его уже, — скулит Беркутов, срываясь на хрип.

В чем-то он прав. Слишком много испытаний на Савкину долю выпало. Сколько мы больниц объездили не сосчитать.

Разжимаю пальцы, выпуская ткань его свитера.

Нервы сдают. Надо взять себя в руки.

— Иди к нему. На сейчас Сергей договорился. Потом уже не пустят, консилиум вечером собирают, — снова опускается на скамейку и упирается локтями в колени. — Халат нормально застегни и маску надень.

Делаю, как он говорит, и с колотящимся на разрыв сердцем отправляюсь в палату.

Там, посреди мерно работающего медоборудования, лежит мой Савка.

Худенький. Бледный. Синяки под глазами…

Невозможно смотреть.

Прикрываю дверь за спиной и подхожу к его постели. Пододвигаю стул ближе. Сажусь. Сжимаю челюсти, рассматривая исколотые венки, особенно выделяющиеся на тонкой коже.

Пальцы непроизвольно тянутся к маленькой ладошке. Не знаю, можно ли делать это, но уж очень хочу к ней прикоснуться. Вдруг больше… никогда.

Страшное. Отвратительное слово. Оно адски меня пугает. Терзает насквозь прогнившую душу.

«Твоя такааая большааая».

Постоянно своей ручкой к моей прикладывался. Сравнивал чуть ли не каждый месяц.

«И у меняяя такая будет, да?»

«Обязательно, Сав».

Губами прижимаюсь к ледяной ладошке и крепко зажмуриваюсь.

Такая агония внутри меня сейчас происходит. Под ребрами горит невыносимо. Да и вообще кажется, что все мои органы болят разом. Словно я выпил какую-то отраву и теперь медленно погибаю вместе с мальчишкой…

Опять в который раз по кругу проматываю в памяти нашу с ним крайнюю встречу. Детально вспоминаю. Каждую секунду. Каждое его объятие. Взгляд.

— И я тебя люблю, — шепчу очень тихо, надеясь, что он все-таки меня услышит. — Больше всех на свете люблю, Чудик. Прости, что не сказал…

В глотку будто острые стрелы воткнуты. Мешают глотать. Дышать. Говорить. Рвано тяну воздух сквозь плотно стиснутые зубы и не могу сдержать чертовы бесполезные слезы, рвущиеся наружу.

«Если плааакать, это по-мужски?» — звенит в голове его голосом. — «Можно? А то мне ооочень больно, Ян».

Трясет всего. Захлебываясь собственным отчаянием, спешу покинуть палату, потому что хочется крушить и ломать все вокруг, а находиться здесь в таком состоянии точно нельзя.

Выхожу. У двери резко притормаживаю.

В коридоре двое.

Арсеньева и Беркутов.

Обнимаются.

Она поглаживает его по спине, что-то ему говорит, и у меня в этот момент самая настоящая граната в груди взрывается. Вот вроде понимаю, что этот ее жест — своего рода знак поддержки, а все равно до блевоты тошно. Давно уже понял, что физически не переношу подобные кадры с ее участием. А уж видеть Дашу с Ромой, для меня вообще сродни катастрофе…

Встречаемся глазами. Она, заметно вздрогнув, теряется, но от Беркутова, вцепившегося в нее мертвой хваткой, не отходит.