Аритмия

Глава 23. Логово Мрачного Яна

— Входи, — открываю дверь и пропускаю девчонку в квартиру.

— Ну здравствуй, Логово Мрачного Яна, — произносит она, с нескрываемым любопытством осматриваясь по сторонам.

Щелкаю выключателем. Скидываю обувь, снимаю верхнюю одежду и помогаю ей раздеться. Нарядилась как капуста. Пока шарф размотали, изматерился.

— Пуховик однозначно сушить, — забираю его из ее рук. — И обувь тоже. Пошли со мной.

Послушно плетется следом, молча разглядывая все вокруг.

— Какая люстра!

— Мать притащила ее из Франции.

— С тобой заходить? — останавливается у двери в ванную комнату.

— Да.

Размещаю куртку на полотенцесушителе, ставлю ее ботинки вниз. Так, чтобы высохли.

— Красиво тут у тебя, — застенчиво делится впечатлениями, потирая ладони друг о друга.

— Не жалуюсь, — перехватываю ее запястье, спускаюсь ниже. — Ледяные совсем…

— Я немного замерзла, — признается честно.

Ну не удивительно. Виной тому наши дурацкие забавы на снегу.

Тяну за руку к себе, вынуждая приблизиться к раковине. Встаю позади нее и подставляю наши ладони под струю теплой воды.

— Так лучше? — спрашиваю в самое ухо.

— Угу, — отвечает, зажмуриваясь. — Ты тоже… замерз? Губы… холодные.

Непроизвольно вздрагивает.

— Да… Срочно надо греться, Арсеньева. Всеми возможными способами.

Румянец на ее щеках становится значительно ярче, что вызывает непроизвольную ухмылку на моем лице.

— Может горячую ванну набрать, м?

Невозмутимо намыливаю наши пальцы, откровенно наслаждаясь охватившим ее волнением.

— Нет. Не нааадо, — спешно отказывается, распахнув глаза. — Может лучше… чаю выпьем?

Наши взгляды встречаются в зеркале.

Чаю.

Абрамов, ты когда-нибудь пил с кем-нибудь из девчонок чай?

— Давай, — соглашаюсь, глядя на наше отражение.

Прямо красавице и чудовище…

— Только… неудобно просить, но мне бы что-нибудь из вещей, — произносит сконфуженно. — Мои… все мокрые.

— Сейчас принесу. Снимай все.

Опускает голову и принимает из моих рук полотенце.

Оставляю ее одну, отправляюсь на кухню. Щелкаю кнопкой электрочайника и проверяю наличие чая. Сам я предпочитаю кофе, потому стоящая на полке пачка листового — везение, не иначе.

Спасибо, матери. Она иногда забивает шкафчики всякой всячиной.

Высыпаю чайные листья в заварник и заливаю их кипятком. Иду в спальню. Переодеваюсь сам и пытаюсь подобрать что-нибудь для своей гостьи. Женских шмоток у меня нет, поэтому снимаю с вешалки свою рубашку и свитер. Пусть сама решает, что надеть.

Достаю из выдвижного ящика носки и со всем этим добром возвращаюсь в коридор.

— Даш. На ручке все оставил, — сообщаю, постучав.

— Спасибо! Я скоро! — пищит в ответ.

Подперев стену плечом, с минуту гипнотизирую лакированную деревянную поверхность и ухожу лишь тогда, когда слышу характерный щелчок электрочайника.

Н-да… Впервые я не раздеваю девчонку, а наоборот.

Сам себе поражаюсь.

Потираю висок и открываю дверцу шкафчика, чтобы достать оттуда сахар, вафли и шоколадные конфеты. Арсеньева — та еще сладкоежка. Постоянно на переменах что-нибудь точит.

Включаю плиту, колдую с туркой.

— Эй. Ты здесь?

Девчонка появляется в проеме. Робко топчется на пороге кухни и все никак не решается войти.

По ходу выражение лица у меня то еще… Но что поделать, если жестко вштырило только от одного вида своей рубашки на желанном девичьем теле.

— Садись, — наливаю ей чай, ощущая как пересыхает в глотке.

— А ты? Я одна не буду…

— Я выпью, но кофе.

— Хорошо.

Внимательно наблюдаю за тем, как она идет к столу.

Занимает место напротив. Закатывает длинные рукава, пуще прежнего краснея от моего пристального взгляда.

— У тебя везде такой идеальный порядок, — хмыкает, обхватывая пальчиками пузатую чашку.

— Просто люблю чистоту, — отзываюсь, забирая турку с плиты.

Еще бы немного, остался бы и без кофе, и без турки.

— Давно ты… живешь один? — снова поднимает тему, которую мы не раз обходили стороной.

— С прошлого года. Эта квартира досталась мне от деда. Переехал сюда из родительского дома сразу после ремонта.

— И они реально не были против? — хмурит брови.

— Нет.

Мать, конечно, пыталась отговорить меня от этой затеи, но кто собирался ее слушать?

— Рано началась твоя взрослая жизнь, — заключает задумчиво.

— Так проще обеим сторонам. Конфету взяла, — командую строго.

— «Мишки на севере», — не может сдержать улыбку. Ныряет в вазу. — Обожаю их.

Дите, говорю же…

— Круто, что мы посмотрели Телецентр. Повезло вам, столичным школьникам, в Москве столько интересных мест!

— Пельш регулярно заморачивается экскурсиями.

— Правильно, чтобы сплотить коллектив, — кивает, одобряя. — Еще одну возьму, можно?

Пальцы замирают в воздухе.

— Арсеньева, не задавай глупые вопросы. Ешь, сколько хочешь. Я к ним абсолютно равнодушен.

Делаю глоток крепкого черного кофе и без стеснения слежу за тем, как шоколадный мишка исчезает у нее во рту.

— А к чему не равнодушен? — любопытничает и принимается дуть на чай, дабы тот немного остыл. — Ну там любимая кухня или блюдо…

— Солянка, — пожимаю плечом.

— Неожиданно! — вскидывает бровь. — Но многое объясняет. Мне, кстати, в «Дачниках» очень понравилось.

— Это было заметно.

— Там здорово. И еда вкусная.

— Моя солянка все равно вкуснее, — откидываюсь на спинку стула.

— Прямо сам готовишь?

— Естественно.

Но, судя по взгляду, она не верит.

— Что?

— Ничего…

— Ты голодна? — вспоминаю, что в столовой Останкино она согласилась только на булочку и компот.

— А что, Абрамов? — хитро прищуривается. — Хочешь приготовить мне солянку?

Согласен. Звучит как нечто очень странное. Прямо-таки бред сумасшедшего.

— Тогда я тебе помогу, — расценивает мое молчание как «да».

— Еще испортишь мне всю технологию, — встаю и подхожу к холодильнику, чтобы посмотреть, есть ли в нем необходимые ингредиенты.

Вообще меня всегда дико раздражает, когда кто-то стоит над душой, но общество Арсеньевой как-то… не напрягает. Сидит себе, с выражением читает вслух «Над пропастью во ржи» Джерома Сэлинджера. Уж больно зацепила ее эта книга.

Готовлю, внимательно слушаю ее голос, но в какой-то момент отключаюсь и начинаю думать о своем.

О Ней.

О Нас.

И чем больше думаю, тем четче осознаю, что отступить все-таки не смог бы…

Да, попытался. Ведь по возвращении из Питера дал девчонке понять, что ни черта между нами не изменилось. Глупо. Нелепо. Но я снова ее оттолкнул. Потому что впервые в жизни стало не наплевать на чью-то судьбу. Впервые не хотелось причинять боль.

Дни сменяли друг друга, и было до блевоты неприятно видеть, как Беркутов лезет из кожи вон, чтобы завладеть ее вниманием.

Но я наблюдал.

Молча.

До тех пор пока удушающая ревность не вышла из берегов.

Меня ломало от того, что я не могу прикоснуться к Даше или хотя бы элементарно с ней поговорить. Я без конца прокручивал в мыслях те последние сутки, которые мы провели в Питере, и все больше сходил с ума, не понимая, какого дьявола со мной происходит.

Одна лишь мысль долбила мозг. Эта искренняя, наивная девочка была нужна мне. Потому что теперь я знал, каковы на вкус ее губы. Помнил, как она задыхалась, дрожа всем телом. Как трепетали длинные, пушистые ресницы. Как звучал ее голос.

Эгоистично, но отдать все это Роме я не мог. Особенно учитывая обстоятельства, объясняющие его нездоровый интерес к ней.

Окончательно поехав крышей, в один из вечеров подкараулил ее после тренировки. Проводил до остановки. Сел с ней в автобус, битком набитый людьми и, крепко стиснув в своих руках, заявил, что она теперь со мной. Хочет того или нет.

Идиот.

— Пахнет недурно, — заглядывает в кастрюлю и вдыхает аромат.

— Все. Теперь надо ждать пока настоится, — отодвигаю любопытную варвару в сторону и накрываю кастрюлю крышкой.

— А лимон зачем?

— Все тебе надо. Понадобится. Но уже в тарелку.

— Ясно.

— Идем. Здесь дышать нечем, — открываю фрамугу, чтобы проветрить.

В зале оживает ее телефон, оставленный на кофейном столике. Несется со всех ног, чтобы успеть ответить.

— Алло! Да, Леш!

Мужское имя вынуждает поднапрячься, но потом до меня доходит — она разговаривает с братом.

— Вернулись. Отлично съездили! В Останкино очень интересно! Пока не знаю, скоро. А ты уже дома? Давай не допоздна, ладно? Чтобы я тебя не искала.

Сбрасывает вызов и прикладывает телефон к подбородку.

— Проблемы?

— Да Лешка опять непонятно где. Родители улетели в Новосибирск на пару дней. Вот он и решил, что может весело провести выходные.

— И что? Дайте парню продышаться.

Предки у Арсеньевой чересчур беспокойные. Любители со всех сторон перекрыть кислород.

— Время еще детское, восемь. Расслабься.

— А если опять вляпается во что-нибудь…

— Не нагнетай. Ну завис у друзей, с кем не бывает.

Возвращает книжку на полку и тягостно вздыхает. Уже небось заранее себя накрутила. Но меня, не буду кривить душой, снова беспокоит только чертова рубашка. Даша смотрится в ней просто убийственно.

Внезапно гаснет свет.

— Ой. Что это? — спрашивает испуганно.

— Без понятия. Третий раз за неделю.

Встаю с дивана.

Задолбали реально.

— Где ты, Ян? Мне страшно…

— Здесь, у окна. Опять весь дом вырубили по ходу.

— Это надолго? — подходит ко мне и тоже прилипает носом к стеклу.

— Не знаю.

— Солянка при свечах, — улыбается, поднимая взгляд. — Это и правда было очень вкусно. Спасибо!

— Не думай, что все затевалось твоей похвалы ради, — отзываюсь равнодушно.

Уголок ее губ едва заметно поднимается вверх.

— Что?

— Скажи честно, ты готовил вот так кому-нибудь? — прищуривается.

— Беркутов у нас немощный, — пожимаю плечом.

Этот идиот даже хлеб не в состоянии нарезать. В прошлый раз всю кухню мне залил своей кровью. Рукожоп.

— Я про девушек, Ян, — уточняет тихо.

— Нет. Посуду вымой.

Кивает и поднимается со стула. Молча забирает свою тарелку, а затем и мою. Идет к раковине.

— А что с лицом? — спустя пару минут осведомляюсь недовольно.

Качает головой и закусывает губу.

— Арсеньева…

— Мне просто приятно, что ты сделал это для меня. Вот и все, — бормочет, выставляя чистую посуду на махровое полотенце.

Тоже мне подвиг…

Вытирает руки. Поворачивается, улыбается и пожимает плечом.

Смотрим друг на друга. Долго, внимательно, пристально…

Я снова откровенно ее разглядываю. На то и даны глаза, верно?

Маленькая. Худенькая. Хрупкая.

Такая девочка…

Ее природная женственность бьет по живому. Пробуждает инстинкты. И нет, не только самый примитивный из них. Прежде всего мне дико хочется спрятать ее ото всех.

А надо бы от самого себя…

Мой взгляд плавно перемещается по стройной фигуре снизу вверх.

Танцующее пламя свечи, стоящей на столе, красиво подсвечивает молочно-бледную кожу. Светлые волосы отливают теплым золотом. Глаза ярко блестят.

— Иди сюда, — зову ее севшим голосом.

Послушно двигается в мою сторону. Останавливается в шаге от меня, но я ловлю тонкое запястье пальцами и привлекаю к себе, вынуждая сесть ко мне на колени.

Поднимает руку и ласково убирает упавшие на лоб пряди.

Ощущаю болезненный укол под ребрами.

Есть в этом простом движении нечто давно позабытое.

— Поцелуй.

Звучит излишне требовательно.

Она робеет на несколько непозволительно долгих секунд, но затем, склонив голову вправо, осторожно прижимается губами к моей щеке.

И еще раз…

Нежно и чувственно скользит ими вдоль скулы. Спускается чуть ниже к подбородку. Слегка задевает уголок рта.

Обнимает меня за шею, немного отстраняясь.

Так по-детски… Но меня все равно кроет. Причем как-то по-особенному. Ведь то, что было до нее, начинает тлеть в памяти пеплом.

Я испытываю странное и доселе незнакомое мне чувство — рядом с ней хочется отмыться от той грязи, что тащится за мной багажом. Не для того, чтобы казаться лучше. Нет. Просто чтобы ее не испачкать. (Что я обязательно сделаю. Тут, к сожалению, без вариантов).

Да, я и Она — слишком на контрасте. Но от этого дурная кровь кипит лишь сильнее.

— Хочу твои губы… — говорю, глядя прямо в глаза.

Ее веки трепещут. Кожа горит смущением.

Вымученно выдохнув, подается вперед, но в этот самый момент раздается настойчивый стук в дверь. И если бы не скрежет замка, я бы на это даже не отреагировал.

— Кто это? — испуганно спрашивает, вскакивая с колен.

— Донор мой явился, — цежу сквозь зубы.

Телефон начинает вибрировать. Теперь названивать решил.

Выходим в гостиную. Подхожу к двери из темного дерева. Открываю студию.

— Посидишь там, ладно? Он скоро уйдет.

Не хочу, чтобы девчонка попалась ему на глаза в таком виде.

— Хорошо. Только свечку с собой возьму. Страшно.

Иду в коридор. Папаша в этот момент продолжает долбить по двери как ненормальный. Ибо попасть в квартиру так и не смог.

— Уймись, я уже открываю.

Убедившись, что Даша ушла, проворачиваю щеколду.

— Какого хера? Почему так долго?! — орет он.

— И тебе добрый вечер, отец.

Светит своим новороченным айфоном мне в морду.

— Пьяный или обдолбаный? — уточняет, сощурив один глаз.

— К счастью, такую тягу к саморазрушению я не испытываю. Это больше по твоей части.

— Я спрашиваю, почему так долго?! — осматривается и прислушивается.

— Уснуть не могу, что ли?

Оттесняет меня с прохода. Направляется в комнату, и мне приходится пойти за ним следом.

— Обувь снимают при входе, — недовольно бросаю ему в спину.

— Возьмешь тряпку в руки и протрешь.

— А может, лучше ты?

Посылает мне предупреждающий взгляд.

— Сядь, разговор есть.

Принципиально как стоял у стены, так и стою.

— Что со светом? — подходит к окну, выглядывает на соседние многоэтажки.

— В электросеть позвони, узнай.

— Почему домой не явился?

— У меня были дела.

— Дела… — убирает руки в карманы брюк.

— Да.

— Мать ждала тебя вчера, — укор в его голосе — просто нелепость.

— Ничего. Она в этом плане закаленная по твоей милости. Переживет.

— Тяжело оторвать задницу от дивана? — игнорирует мою реплику.

— Нет. Просто отсутствует желание наблюдать ваше лицемерие в квадрате.

— Речь фильтруй свою.

Заводится, и это прямо бальзам на душу.

— В следующую субботу состоится важный для меня ужин. Приглашены серьезные люди. Кстати, Чебринский с юрфака МГУ тоже будет.

— Вертел я и твой ужин, и твой юрфак.

— Ах ты, щенок паршивый!

Пересекает комнату в два шага и хватает меня за футболку.

Ему только повод дай.

— Допрыгаешься, Ян! В колонию упеку! Помяни мое слово! Ты на волоске! — брюзжит слюной.

— Такое грязное пятно на твоей репутации! — прищелкиваю языком. — Один из лучших адвокатов столицы, а собственного сына отмазать не смог. Грош цена тебе как профессионалу.

— Устал отмазывать уже! — орет мне в лицо. — Ты по уши в дерьме! Вывез человека в лес, запугал до смерти, закрыл его в подвале. Вообще рехнулся?

— Воспитательные меры. Этот урод избивал и Пашку, и его мать. Что оставалось делать?

— Ты дебил совсем? Для этого есть отделение полиции, — дергает за ткань футболки на себя.

— Участковый никак не реагировал на заявления его матери, — спокойно поясняю я.

— А тебе больше всех надо?

Его истерики меня угнетают…

— Полудурок! Заварил очередную кашу, а мне расхлебывать!

— Тебе не привыкать.

— Ты все границы дозволенного переходишь, Ян!

— Для меня их нет. Руки убери свои. Мне уже давно не десять. Могу и ответить, — с ненавистью смотрю на него.

— Ты удумал угрожать мне, сопляк? — смеется и неверяще качает головой. — Надо ж было вырастить такую неблагодарную мразь!

— Это все твои дерьмовые гены. Дед о тебе слово в слово говорил также.

— Закрой свой рот!

Переборов себя, отходит. Матерится под нос, а я удовлетворенно усмехаюсь.

— Еще раз повторяю, в субботу как штык, понял?

— А если нет? У меня голубой огонек в школе, — вскидываю бровь.

— Если нет, — склоняется ко мне ближе и вкрадчиво произносит, — можешь сбривать эти свои кучерявые патлы и готовиться к отъезду в места не столь отдаленные.

— Непременно…

— Хоть бы постригся, ей богу, ходишь, как не пойми кто!

— Зависть — дрянное чувство, бать.

Его-то патлы давно редеть начали… Лет пять как носит короткую стрижку.

Вздыхает и машет на меня рукой.

— Мать набери.

Прется куда-то. В ванную, что ли…

Жду его в коридоре. Очень хочется, чтобы он поскорее ушел. Терпеть не могу эти его инквизиторские визиты.

Шум воды. Какой-то грохот. Мат.

Выходит. Поправляет костюм.

— Что ты там забыл?

— Отлить в доме отца не могу, что ли? — передразнивает мою манеру речи.

— Лучше бы на могилу к нему сходил, — замечаю сухо.

— А поможет? Толку, что ты у могилы сестры сидишь? — ядовито парирует он. — Легче становится?

Сглатываю. И в глотке будто осколки. Он, как и я, знает, куда надо бить, так чтоб наверняка…

— То-то же, Абрамов-младший. Молчи…

— Убирайся, — болезненно морщусь.

— Шмотье чье развешено в ванной? Очередную шваль сюда притащил?

— Заткнись.

— Я вышвырну ее отсюда. Еще и в обезьянник посажу на ночь. Вечно собираете тут с Ромой всякую шушеру.

— Не надо в обезьянник. Я… сама уйду.

Голос Арсеньевой звучит тихо, но твердо.

Оборачиваюсь. Стоит у стены. Смотрит на нас испуганно.

— А вот, собственно, и наша малолетняя подстилка материализовалась! — торжественно произносит отец.

— Не разговаривай с ней так! — резко толкаю его в грудь. — Подстилка — твоя секретарша!

— Ян, не надо, пожалуйста, Ян… — отчаянно просит Даша, подбегая ко мне.

— На родного отца бросаешься? Из-за куска шаболды? — он дергает ее за рукав.

Скалится.

Забавляется.

Происходящее явно его веселит.

А я больше ничего не слышу и не вижу.

Только слепящая ярость перед глазами…