Аритмия

Глава 47. От любви до ненависти

— Ему лучше? — опираюсь спиной о подоконник.

— Да. Мультики лежит смотрит. Через пару дней нас выпишут.

— Хорошо.

— Привет тебе передает. Слышишь?

На заднем фоне раздается голосок Савелия, и я улыбаюсь.

— И от меня передай. Пусть поправляется!

— Спасибо, Даш.

Сбрасываю вызов и наконец выдыхаю с облегчением.

Слава богу, что с Савелием все в относительном порядке. Плевать, что пришлось самой звонить Роману. Не у Абрамова ведь спрашивать в самом деле…

Поглядываю на часы. До начала пары остается пять минут, а Ритка до сих пор не вышла из туалета. Весь день ее бедную выворачивает.

Мысли возвращаются в минувший вечер, закончившийся настолько страшно, что до сих пор мороз ползет по коже.

Столпившиеся люди. Савелий, лежащий на снегу. Испуганный Рома, аккуратно придерживающий тело брата, бьющееся в конвульсиях, и Ян, чье нечеловеческое спокойствие и хладнокровие просто не укладывалось в голове. Ведь пока я в отчаянии рыдала, сидя рядом, он делал укол. И ни одна мышца не дрогнула на сосредоточенном лице.

До самой больницы мальчик был исключительно в его руках. Ехали молча. Беркутов за рулем, мы сзади. Я всю дорогу сжимала маленькую Савкину ладошку в своей, а снова расплакаться позволила себе только тогда, когда Рома повез меня домой.

— Фуух, — Бобылева прикладывается лбом к холодной стене.

Я и не заметила, как она появилась.

— Держи, выпей, — достаю из сумки маленькую бутылку негазированной воды. — Ты как?

— Не могу больше…

Аж зеленая вся.

— Может, к медсестре сходим?

— И чем она мне поможет? — горько усмехается.

И то верно. Ничем.

— Как же так вышло, Рит? — касаюсь ее плеча.

— Дура потому что, — произносит она тихо.

Какое-то время смотрит в окно, а потом вздыхает и в изнеможении опускает пушистые ресницы.

— Это ребенок Яковлева, да? — все же имею наглость спросить.

Резко распахнув глаза, поворачивается.

— Откуда ты знаешь?

— Догадалась.

А какие еще кандидаты могут быть, учитывая тот факт, что подруга ни с кем не встречается.

— Никому не говори. Пожалуйста. И ему. Не вздумай, — просит она жалобно.

— Рит, ну что ты, как я могу. Это ведь настолько личное…

Ее глаза наполняются прозрачными слезами.

— Не плачь, все образуется, — привлекаю ее к себе и крепко-крепко обнимаю.

— Я боюсь…

— Оно и понятно. Думаю, бояться — это абсолютно естественно, — стараюсь успокоить.

— Я читала, тесты часто ошибаются, — активно продолжает убеждать в этом саму себя. — Будем надеяться, что кровь покажет другой результат.

— Рит, твои анализы уже пришли мне на почту, — сообщаю осторожно.

Нет смысла тянуть.

— ХГЧ повышен и…

— Нет. Господи, ну почему?! — ее накрывает самая настоящая истерика.

— Тихо, Ритка. Тихо…

Состояние паники невольно передается и мне. Во-первых, я за нее сильно переживаю. А во-вторых, знаю о непростом положении семьи Бобылевых.

— Это случилось в середине октября, — рассказывает она срывающимся шепотом.

— Посвящение в студенты… — предполагаю, примерно прикидывая по дате.

Тяжелый вздох в ответ.

Тогда после официальной части праздника многие первокурсники отправились в клуб. Инга долго и нудно нас уговаривала. В итоге, и мы с Бобылевой там оказались. Правда я ушла рано. Ночные клубы — совсем не мое.

— Антон уболтал меня поехать к нему домой, — чувствую, как Рита напрягается всем телом. — Не знаю, зачем согласилась. Пьяный был, веселый. Шутил, комплиментами сыпал, улыбался. Кота обещал своего показать. Мэйн Куна. Я же их обожаю…

Кота.

Резко захотелось отыскать Яковлева и огреть чем-нибудь тяжелым по голове.

— Он очень мне нравился, Даш. Я как-то растерялась, когда… когда… все началось.

— Ритка, — сильнее сжимаю ее в объятиях и поглаживаю по спине.

Растерялась…

Как это бывает, знаю не понаслышке.

— Осуждаешь? — хрипло спрашивает она.

— Ну что ты! — отстраняюсь, но только для того, чтобы мы посмотрели друг другу в глаза. — Нет. Не осуждаю.

— Один раз всего и вот…

— Я не понимаю, после того, как это случилось, Антон…

— Знатно охренел, утром обнаружив меня в своей постели. Сперва ошарашено молчал, но потом долго смеялся. Вызвал мне такси. Извинился за «недоразумение». Даже денег предложил, — подруга болезненно морщится, отчего черты ее лица искажаются.

Денег предложил? Денег???

Скотина! Ну какая скотина!

А сколько раз потом цеплял ее!

— Урод, — качаю головой.

— Ему стыдно стало. Я ведь страшная корова. Посмешище. Изгой.

— Не надо так говорить о себе. Лучше бы ему стало стыдно за свое немужское поведение! — зло цежу сквозь стиснутые зубы.

— Я такая глупая, Даш!

— Перестань себя винить, — беру ее за руку.

— Отдай мои таблетки, пожалуйста, — умоляет она. — Там нельзя курс прерывать. Меня опять разнесет.

— Нет. Рита, нет! — строго на нее смотрю. — Твоя отрава для похудения давно уже выброшена в мусорку! И не смей больше принимать подобные препараты. Это очень опасно. О себе не думаешь, так подумай хотя бы о ребенке!

— Я не хочу о нем думать, — качает головой.

— Рит.

— Не будет никакого ребенка, Дарин. Я уже все решила.

— Бобылева, ты что!

— Можешь вместе со мной пойти в клинику? — шмыгает носом. — У меня есть деньги.

— Ритка…

— Одной страшно.

Так жалко ее становится, и в то же время мысль о задуманном болезненно терзает душу. Пугающее слово «аборт» не прозвучало из ее уст, но ведь итак все понятно, верно?

— Я…

— Арсеньева, вот ты где! — довольно громко раздается за спиной, и я дергаюсь от неожиданности.

Только не он!

— Ну-ка, сюда иди…

— Не до тебя, — развернувшись, сразу объявляю сурово.

— Где Лавринович?

Боже, ну и взгляд.

— Мне откуда знать?

— Я предупреждал его…

Предупреждал?

— Показала ему чертовы полоски?!

Когда понимаю, о каких полосках идет речь, аж скулы от злости сводит.

— Придурок!

— Показала или нет?! — хватает за руку.

— Уйди, Абрамов, иначе я за себя не ручаюсь!

Достал уже, не могу! То пялится на меня часами, теперь еще и это.

— Он отец, да? И когда ты успела? — кривит губы, часто дышит. От перенапряжения на лбу вздулась вена.

Полюбуйтесь. Неадекват в чистом виде… Того и гляди, лопнет от гнева и негодования.

И мне вдруг становится смешно.

— Арсеньева… — в его голосе слышится предупреждение и явная угроза.

— Да отпусти ты меня, идиот! — требую, пытаясь освободиться от захвата.

— Где. Он. Спрашиваю тебя!

— Ты спятил, Ян?

— Можно я вмешаюсь? — обеспокоенно пищит Ритка.

— Исчезни, Бобылева! — бросает, даже не глядя на нее.

— Отпусти Дашу, пожалуйста.

— Уйди, Рита.

— Да, блин! Это мои полоски! — произносит она обреченно.

Эпичный момент, друзья. Ян Абрамов только что осознал весь кретинизм происходящего. Стоит, соображает… И наблюдать за стремительно меняющимся выражением его лица — одно сплошное удовольствие. Такая палитра — что ни в сказке сказать, ни пером описать.

— Ты можешь ее отпустить, — робко напоминает Рита.

— Это вряд ли, — цедит сквозь зубы в ответ.

— Но нам пора идти, — спорит она. — Пара уже началась.

— Ну так вперед.

— Я… не оставлю Дашу с тобой наедине, — воинственно заявляет подруга, делая глубокий вдох.

— Бобылева…

Стиснутые челюсти. Медленный поворот головы. Смотрит на нее несколько долгих секунд, в течение которых Риткина смелость сдувается подобно воздушному шарику.

Теперь решаю вмешаться я. Уж очень не хочется, чтобы она услышала от него что-то неприятное. С нее, на мой взгляд, итак предостаточно.

— Иди, Рит, я догоню.

— Даш…

— Все в порядке. Не переживай.

— Ты уверена? — косится на Абрамова.

Киваю. Только после этого Ритка нехотя забирает с подоконника свой рюкзак и уходит, то и дело оборачиваясь.

Так тихо становится… И не скажешь, что академия битком набита студентами.

— Ну? — Ян прожигает меня ядовитым взглядом.

— Что, ну? — нарочно уточняю, расправляя осанку.

— А сразу ты не могла сказать?

Злится неимоверно. Прямо кожей ощущаю тот гнев, что от него исходит. Кому ж понравится выглядеть настолько глупо…

— Погоди-ка, я обязана тебе что-то разъяснять?

Выдергиваю руку и отодвигаюсь немного назад. Мне не по себе, когда он нарушает мое личное пространство.

— Не обязана, но могла бы, — недовольно на меня смотрит.

— А что такое? — иду в наступление. — Чего ты так разнервничался из-за этих полосок?

Впервые за тот период, что мы знакомы, вижу, как ярость уступает место подобию растерянности на его лице.

— Прямо сам на себя не похож, — окончательно расхрабрившись, кладу правую ладонь ему на грудь, чего он явно не ожидает. — Надо же! У тебя есть сердце! Чувствую, как часто оно бьется… Ты сейчас напоминаешь живого человека, Абрамов! Но дай угадаю, тебе это совсем не нравится!

Убирает мою руку, раздраженно цокая при этом языком.

— Мне не нравится, что ты решила сделать из меня дурака.

— Ты сам себя накрутил. Сам придумал. Сам поверил. Твоя характерная черта!

— Сам придумал? — наклоняясь ближе, шипит мне в лицо. — По-твоему, херов тест может означать что-то другое?

— Да какое твое дело, Господи! — недоумеваю я.

— Я знаю про тебя и электрика, — выдает он вдруг.

— Что знаешь? — закатываю глаза.

Начинает болеть голова. Сто процентов это его отвратительная аура на меня давит.

— Про ваши пионерские отношения знаю, — лениво усмехается в ответ.

— Я не понимаю, о чем ты.

— О возвышенных чувствах и об отсутствии плотских утех, — поясняет он.

С чего бы вдруг такие мысли?

— Матвеев сам мне все рассказал, — продолжает обескураживать.

— Что?

— Ему пришлось…

— Ты как его нашел?! Зачем? — спрашиваю, ошарашенно на него уставившись.

— Вершинина сказала, что этот убогий отказывается от своего ребенка.

Вершинина сказала?

— Она ему звонила, — объясняет, замечая мое смятение.

— И ты…

Осознание произошедшего — как кирпич по голове.

— Значит ты поехал к нему разбираться, а потом, докопавшись до истины, решил, что я беременна несуществующим ребенком от Лавриновича, с которым единожды видел меня в парке???

Сюр в квадрате.

— По-моему, все логично.

— По-моему, ты идиот, — озвучиваю я диагноз.

— Арсеньева…

— Просто уйди, — прошу устало.

Его поведение в голове не укладывается.

— Ты одно мне скажи… — снова на меня напирает, вынуждая поднять взгляд. — Если с ним — нет, значит… никого после меня не было?

Щеки нещадно печет от накатившего смущения. Готова поспорить на что угодно, они уже пунцовые.

— Да кто ты такой, чтобы задавать мне подобные вопросы! — моментально ощетиниваюсь.

— Отвечай мне, Арсеньева, — удерживает за плечи.

Меня захлестывает обида.

— Их было так много, что всех и не сосчитать! — выплевываю язвительно.

— Да ну…

Прищуривается, внимательно отслеживая мою реакцию.

— Володя Мышинский, Игорь, лучший друг моего брата, Саша из одиннадцатого «в», Костя из дома напротив, сосед Миша, парень из общежития, имени не помню, — принимаюсь перечислять всех знакомых мальчишек, но стоит только разогнаться, как он затыкает мне ладонью рот.

— Ну врешь ведь, маленькая дрянь, — склоняет голову чуть влево.

Не нравится мне его взгляд. Совсем не нравится. Глаза эти дурные пугают до дрожи.

— Решила не торопиться на этот раз? — иронично вскидывает бровь.

— Нда, — отодрав его руку ото рта, соглашаюсь я. — Урок усвоила. Спасибо учителю.

— Хочешь сказать, дело только в этом? — его холодные пальцы оглаживают скулу и спускаются ниже.

— Только в этом, — сглотнув, спешу его заверить.

— Опять врешь… — сжимает мою шею ладонью.

— Тебе хочется так думать.

— Проверим? — мрачно предлагает он, сгребая волосы на затылке в кулак.

Совсем озверел.

— Что ты де…

Не успеваю среагировать. Впивается порывистым, грубым поцелуем в мои губы. Усиливая давление, размыкает их своими: настойчивыми и требовательными. Жадно и исступленно ласкает языком мой рот, не позволяя ни на йоту сдвинуться.

Я в ступоре. Гаснет свет. Это глаза помимо воли закрываются.

В голове белый шум.

Израненное сердце, пропустив удар, гулко ударяется о ребра.

Не отвечаю ему, нет… Но в эти несколько секунд бездействия точно нахожусь в плену своих таких противоречивых желаний.

Оттолкнуть. Притянуть ближе к себе.

Я так скучала.

Как хорошо.

И как нестерпимо болит в груди от того, что внутри проснулось…

Дергаюсь влево. Отворачиваюсь, упираюсь ладонью в грудь.

— Перестань…

Не мольба. Я призываю его к здравому смыслу, но он будто не слышит. Целует скулу, спускается к шее и страстно прихватывает горячими губами тонкую кожу.

Взросли цветы на адовом пепелище. Распустились в непроглядной темноте бутон за бутоном. Стоило ему только сильнее стиснуть меня в своих объятиях и прошептать заветное «Да-ша», волнующими мурашками осыпавшееся по спине.

Ухватив меня за подбородок, разворачивает к себе и снова затевает эту свою мучительно-сладостную игру.

Вовремя очнувшись, трепыхаюсь, подобно антилопе, пойманной хищником. Отталкиваю его от себя. Цепляюсь за свитер.

Не могу остановить его. Не получается. Не умеет проигрывать. Не собирается.

В отчаянии кусаю его. Сильно. Больно.

Металлический привкус во рту.

Его глаза полны досады, смешавшейся с изумлением.

Моя злость, громыхая, стучит по венам. Надеюсь, я отчетливо транслирую ее взглядом.

— Отойди от меня, — все еще дрожа, пытаюсь восстановить сбившееся дыхание. — И никогда, слышишь, никогда больше так не делай!

Не двигается с места. Ухмыляется. Медленно проводит языком по окровавленной губе и смотрит на меня как-то по-новому. Оценивающе.

— Там на крыльце, в октябре, я видел твои слезы, — зачем-то напоминает о минутной слабости, случившейся по причине того, что я не была готова с ним встретиться.

— Ты разве не этого добивался? — даже не пытаюсь скрыть разочарование. — В очередной раз потешил свое самолюбие. Втаптывать в грязь у тебя всегда отлично получалось.

— Много ты понимаешь…

— А я и не хочу понимать. Еще раз тебе повторю, больше всего на свете я желаю, чтобы ты исчез из моей жизни.

— Это так не работает, Арсеньева, — смотрит прямо в глаза. Обреченно и устало.

— Знаешь что? Хватит с меня! Я съела свой пуд соли. Найди себе другую жертву, Ян!

Нервы на пределе. Натянуты как струны. Того и гляди, порвутся…

— Что если мне не нужна другая, — зло отзывается он, вновь сокращая расстояние между нами. Не для того, чтобы поцеловать… Для того, чтобы прижаться своим лбом к моему.

— Тебе никто не нужен, — тихо говорю я, ощущая острый укол в сердце. — Ты глубоко несчастен и считаешь своим долгом снова затащить меня в эту свою яму. Яму, из которой я еле выбралась, Ян…

— Ты в ней оказалась по собственной воле.

— Знаю. И поверь, больше ни за что к ней близко не подойду…

— Все равно будет по-моему! — отодвигается от меня и опасно сверкает потемневшими глазами.

— Не будет, — убираю его руку, выставленную справа от меня, и забираю свою сумку.

— Посмотрим, — выдает ледяным тоном.

Поднимаю на него измученный, раздраженный взгляд.

Молчу, но потом все же решаю сказать…

— Неужели не видишь? — ломается мой голос. — Не чувствуешь это?

— Что. Это.

— Я тебя не люблю… Я тебя ненавижу, — признаюсь абсолютно искренне.

— Это не имеет никакого значения, Даша, — равнодушно ведет плечом.

— Не оставишь меня в покое…

— Не оставлю, — перебивает, не давая даже закончить фразу.

— Я что-нибудь с собой сделаю.

Пугаю. Нарочно. И он так разительно меняется в лице.

— Арсеньева… — хватает меня за запястье.

Не могу больше. Даже одним воздухом с ним дышать не могу.

— Будешь потом еще у одной могилы сидеть?

Жестоко. Низко. Но как до него достучаться?

Скулы напрягаются, дергается кадык, и что-то болезненное, настоящее, вспыхивает в его глазах. А потом также резко гаснет…

Молча отпускает мое запястье. Беспрепятственно позволяет уйти.

Ноги несут вниз к гардеробной. Слезы обжигающей кислотой льются по щекам. Сердце в ошметки.

Никогда и ничего уже не будет как раньше.