Аритмия

Глава 56. Реквием по мечте

Многое можно пережить. Ко многому можно привыкнуть. К бессонным ночам на неудобной, жесткой кровати и отвратительной жрачке, поданной по расписанию. К серому, унылому месту своего пребывания; тишине, звенящей в ушах, и постоянной нехватке чистого, свежего воздуха, ценить который начинаешь только тогда, когда теряешь свободу.

Все бы ничего, но замкнутое пространство всегда меня пугало. Дело тут не в клаустрофобии, нет. Дело в том, что ты остаешься наедине со своими демонами. Ад пуст, они здесь, и деться тебе некуда. Ты в клетке. В заточении. Не только физически, но и ментально.

Всецело заключен, как бы патетично это не звучало…

— Слышь, первоход, там опять к тебе юная барышня рвется.

Поднимаю голову, фокусирую взгляд на источнике шума.

— Та же, — пожевывая жвачку, уточняет сотрудник режимной службы.

Какого дьявола, скажи мне, ты такая упертая?!

— Боевая у тебя девка. Угрожает.

Девка… Козел.

— Сказала, что никуда не уйдет, пока с тобой не увидится, — хохотнув, сообщает он.

Прислоняюсь затылком к холодной стене. Разумом понимаю, что нельзя мне к ней… Но, черт возьми, как же хочется! До ломоты. До трясучки.

Может, в последний раз?

— Ну че, Абрамов, пойдешь?

И я сдаюсь под гнетом острой тоски, разъедающей внутренности.

Встаю с пола. Разминаю затекшую от неудобной позы шею.

— Ооо, снизошел, молчун, — насмешливо комментирует мой порыв, гремя ключами. — На выход, руки за спину.

Щелчок.

Каково это? Так себе ощущения. Подавляюще-угнетающие.

— Двигай.

От моих шагов по коридору разносится эхо. Пока направляемся в комнату для свиданий, размышляю над тупостью своего поступка.

Вот на хрена, спрашивается, наступать на больную мозоль? Столько времени держался.

Слабак.

— Вперед, к Джульетте, — Сердюк снимает с меня наручники и небрежно кивает влево. Туда мол надо.

На автомате потираю запястье. Конкретно здесь я впервые. Встречи с моим адвокатом проходят в иной обстановке.

Осматриваюсь.

Посередине комнаты стеклянная перегородка и несколько узких кабинок, оснащенных переговорными устройствами.

Прямо в лучших традициях какого-нибудь стремного российского телесериала, ей богу.

Краем глаза улавливаю движение, и сердце тут же бесконтрольно сбивается с ритма. Потому что это Даша. Стоит по ту сторону. Нервно заламывает руки. Ждет. Меня.

Зачем ты здесь, глупая?

Иду и жадно разглядываю девчонку, образ которой навечно замурован в моем нездоровом сознании. Смотрю на нее. Смотрю… Боюсь упустить драгоценные секунды. Знаю ведь наперед: наша встреча будет недолгой.

Приближаясь, отмечаю детали, которые мне совершенно не нравятся. Не лгал отец, она и правда плохо выглядит. Утомленная, измученная. Неестественно бледная.

Волосы собраны наверх в аккуратный пучок. Без макияжа. Максимально скромно одета. Джинсы и тонкий, темно-синий джемпер, сильно подчеркивающий нездоровую худобу.

Кошмар. Кожа да кости.

Мне дико больно видеть ее такой. Как-будто диск от болгарки под ребра вогнали. Поскорее бы уже захлебнуться собственной кровью.

Отодвигаю стул, сажусь. Отрываю взгляд от выпирающих ключиц. Поднимаю выше. Невольно засматриваюсь на искусанные от волнения губы.

Клянусь, все бы отдал за один поцелуй. Пусть бы даже как в прошлый раз. Когда она не ответила.

Сглатываю, ощущая острую жажду. Заставляю себя встретиться с ней глазами. Ожидая увидеть в них, что угодно. Страх. Ненависть. Осуждение. Жалость… Что угодно, но не эту ответную болезненную потребность, сбивающую с толку.

Моргает. С пушистых ресниц срываются слезы и, наверное, впервые за последнее время я искренне сожалею о том, что оказался в этих стенах.

Теперь к ней не прикоснуться.

Никак.

Ни с ее разрешения, ни без.

Даша, встрепенувшись, вытирает щеки и приосанивается. Занимает место напротив. Снимает трубку. Выразительно стреляет взглядом, и мои губы изображают подобие кривой улыбки.

И правда требовать научилась… Притом невербально.

Медленно повторяю ее движение, не имея ни малейшего понятия о том, что нужно говорить, учитывая обстоятельства.

— Ян, — выдыхает с облегчением.

— Арсеньева… Зачем пришла? — интересуюсь холодно, а у самого мозги в кашу, стоит только услышать свое имя.

— Я здесь из-за тебя, неужели не ясно? — вздернув подбородок, отвечает с вызовом.

Ухмыляюсь. Узнаю этот тон. Да и фразу где-то уже слышал.

— Спасибо, что прервал затяжное молчание.

Обида так и звенит в ее голосе.

— В порядке исключения.

— Ты… нормально себя чувствуешь? — сквозь мутное стекло обеспокоенно всматривается в мое лицо. Видимо, выгляжу я и впрямь отвратительно, раз она задает вопросы подобного характера.

— Терпимо.

Такая себе полуправда.

Дерьмово мне, Даш. Без тебя.

— Ты закрыла сессию?

— Закрыла.

— Лавринович яйца подкатывает? — не могу не спросить, ибо ревность усердно грызет мне глотку.

— Нет.

Внимательно наблюдаю за реакцией и с досадой понимаю, что она врет.

— Никто не обижает?

Как смешно, должно быть, это звучит из моих уст.

Отрицательно качает головой, и между нами на какое-то время повисает напряженное молчание.

— В Питере зимой очень красиво, — тихо произносит она вдруг.

— Где была? — ласкаю взглядом тонкую, лебединую шею.

— Посмотрела изнутри Исаакиевский Собор. Погуляла по Невскому. Зашла в «Дачники», чтобы поймать ностальгию.

— Солянка все еще вкусная? — поддерживаю эту нашу нелепую светскую беседу. Иногда ведь неважно о чем говорить, главное с кем.

— Да, но с твоей не сравнится, — заявляет на полном серьезе.

Что ж… Похоже, мне удалось произвести на нее впечатление.

— А еще, я была в Русском музее. Нашла картину, про которую ты рассказывал. «Девятый вал» Айвазовского.

Удивленно вскидываю бровь.

— Ты был прав. Вживую она прекрасна…

— А как же трагичный финал?

— О финале мы ничего не знаем.

— Да брось, Арсеньева, все итак предельно ясно. Морякам не спастись. Корабль разбит, вокруг неистовое море, жаждущее оставить их там навсегда.

— Есть обломки от корабля.

— Цепляться за них бессмысленно.

— Моряки могут попытаться помочь друг другу, — упорно стоит на своем.

— Разве что утонут, держась за руки.

— А как же тонко подобранные художником цвета? Они дарят надежду.

Неисправима…

— Надежду на что?

— На то, что даже самый страшный день может закончиться хорошо, — не отпускает мой взгляд, и меня затягивает намертво.

— Цвета… Нужно было чем-то разбавить драматизм, — пожимаю плечом.

— Эта картина о мужестве и борьбе.

— Проигранной борьбе, — поправляю ее я.

— Вовсе нет, — спорит, заупрямившись.

— Ладно. Давай не будем об этом, — предлагаю остановиться. Потому что мне тяжело дается эта игра в ассоциации. Слишком в тему.

Она недовольно хмурится, явно не желая отступать.

— Я видела твой билет, — режет заточенным лезвием по сердцу. — Тот самый, до Питера…

Билет.

Я так хотел уехать и оставить месть на потом.

Не вышло…

— Почему ты… так и не прилетел?

— Мне искренне жаль.

В памяти всплывает тот роковой вечер.

В спешке собранные вещи. Такси. Дорога в аэропорт. Столько тревожных мыслей. И все о Ней…

Звук входящего смс.

На экране высвечивается незнакомый номер. А потом я вижу фотографии, от которых мое сердце рвется на кровавые ошметки.

Даша, обнаженная, испуганная, сидит у дощатого забора, прямо на снегу.

Следующий снимок. Целует ботинки. Не по своей воле, о чем свидетельствуют случайно попавшие в кадр пальцы, сомкнувшиеся на ее шее.

Сообщения сыпятся одно за другим.

«Кринжово. Все, как ты любишь)».

«А если серьезно, она очень старалась».

«Ее извинения приняты».

Пелена перед глазами. Трясущиеся руки. Удушающая ярость и вскипевшая в жилах кровь…

Разворачиваю такси.

Что я чувствовал в тот момент, одному Богу известно. Меня колошматило так, что еле смог вернуться в квартиру за пистолетом. Обнаружить который, кстати, не удалось. Отец нашел и «конфисковал», как выяснилось позже.

Впрочем, мне было плевать. Я собирался забить Каримова до полусмерти голыми руками. Что, собственно, и сделал, как только удалось его отыскать.

— Ян…

Голос девчонки отрезвляет и возвращает меня в настоящее. А в настоящем мне нет места рядом с ней.

Хотел ли я начать все заново? Очень хотел… Во что бы то ни стало вернуть потерянное доверие. Заставить ее быть со мной. Доказать поступками, что она мне нужна. Что она — единственный человек, ради которого я способен на все.

Да, черт возьми, мне казалось, что я смогу вернуть ее. Казалось… Ровно до того момента, как я увидел те фотографии. До того момента, как возненавидел себя еще больше и ощутил это мерзкое чувство собственной ничтожности.

Не защитил. Не уберег. От подобной себе мрази.

— Ян, послушай. Мы очень за тебя переживаем…

Она что-то говорит, но я не слушаю. Просто смотрю на нее и понимаю, что сейчас передо мной уже не та моя Даша. Она больше не горит. Не улыбается… Такая хрупкая и сильная одновременно. Вот только сломленная и разбитая. Склеенная по осколкам.

Нежный подснежник, затоптанный моими ногами.

Ей никогда уже не стать прежней, и так хочется сказать «прости», но после всего, что было, настолько пустым и неподходящим кажется это слово…

— Не приходи сюда больше, Дарин, — перебиваю ее монолог.

Опять прогоняю. Жестоко, но другого выхода попросту нет. Это тупик, к сожалению. И света в конце тоннеля не предвидится.

— Не смей делать это снова! — срывается на рваный шепот.

— Уходи. Все кончено, — стискиваю челюсти до хруста. Так сильно, что скулы сводит.

— Не говори так, — в ее чистых как небо глазах блестят прозрачные слезы.

Вешаю трубку. Встаю.

Она плачет и кричит. Стучит в отчаянии по стеклу, а потом прижимает к нему свою ладонь.

Никогда не забуду этот ее взгляд. Так смотрят на тех, кто в очередной раз предал.

— Быстро ты, — отмечает Сердюк.

Ломать — не строить.

Молча убираю руки за спину. Возвращаемся в камеру. Все как в тумане…

Там по привычке оседаю на пол и подпираю спиной стену. В изнеможении прикрываю глаза.

Необъяснимая штука — душа. Не знаешь, где она находится, но знаешь каково это, когда она нестерпимо болит…

После нашей встречи становится только хуже. Во всех смыслах.

Меня мучают картинки с ее участием, ведь каждый взгляд, каждое движение настолько прочно засело в больной голове, что сутками стоит на репите, вынуждая чертово сердце кровоточить…

Клетка, в которой я вынужден находиться, угнетает и давит на мозг. Плюс ко всему, меня одолевает жуткая бессонница, и в один из дней случается то, чего не происходило уже много лет, — херова паническая атака, мать ее. Со всеми вытекающими.

Разогнавшийся до предела пульс. Нехватка кислорода. Одышка. Тремор. Головокружение и спутанность сознания.

Лежа на ледяном полу и пытаясь прийти в себя, я снова ее вижу. Так реалистично вижу…

Горько плачет. Стучит ладонью по стеклу. Искусанными губами произносит отчаянное: «Не смей делать это снова».

Прости, Дарин… Кажется, это единственное, чем я владею в совершенстве. Тут правда есть и другая сторона медали. Причиняя боль конкретно тебе, я и сам всегда страдаю. Этот механизм давно запущен. Слаженно работает, как часы.

«Надо же! У тебя есть сердце! Чувствую, как часто оно бьется… Ты сейчас напоминаешь живого человека, Абрамов! Но дай угадаю, тебе это совсем не нравится!»

Так и есть. Все изменилось с тех пор, как ты вдруг появилась в моей никчемной жизни.

Еще тогда, два с половиной года назад, отталкивая тебя, понимал: как раньше уже никогда не будет. Потому что размолотила своей искренностью мою броню в щепки и вытащила наружу то, что давно глубоко внутри покрылось горсткой пепла.

Шутка ли… Впервые за долгое время кто-то предпринял попытку принять меня таким, каков я есть. Только чем я тебя за это в порыве ревности возблагодарил? Да попросту уничтожил. Как ты и говорила, скинул в глубокую яму. Присыпал землей и бросил там погибать.

Себе снисходительно оставил право на воспоминания. В самые мрачные часы они возвращали меня туда, где я был счастлив. Они возвращали меня к тебе, Дарин. Представь, ощущая в груди смесь жгучей ненависти и злости, я все равно делал это. Непозволительно часто и долго думал о девочке, ставшей для меня особенной…

Вспоминал глаза, синие как море.

Улыбку, слепящую похлеще полуденного солнца.

Звонкий заливистый смех и развевающиеся на ветру волосы.

Обезоруживающее, честное «я тебя люблю», произнесенное на крыше ночного Питера.

Брошенное позже в порыве абсолютного обоюдного помешательства «мне так хорошо с тобой».

Это лишь малая часть того, что мне дорого. Того, что удалось сохранить. Впечатать намертво.

Ты жила во мне все эти годы. Хотел я того или нет…

Сожалею о том, что встретила меня на своем пути. Сожалею о том, что у меня так и не получилось ответить тебе нормальной, здоровой взаимностью. Сожалею, что не вышло привязать тебя к себе навсегда. Не понимал тогда, что это, быть может, вообще единственное чего я хочу.

Упущен момент, но знаешь, Даш, самое страшное не это.

Самое страшное заключается в том, что отмотав пленку назад, я все равно не смог бы от тебя отказаться.

Прости, но ты не дала ни единого шанса…

Очередное заседание суда проходит как в тумане.

Представление. Разъяснения. Допрос. Зачитывание результатов исследований, проведенных экспертами. Осмотр улик, вопросы относительно рассматриваемых доказательств.

Учитывая профессиональную деятельность Абрамова-старшего, все эти этапы я многократно наблюдал со стороны, однако главенствующая роль в этом театре абсурда мне отведена впервые.

И впечатления, скажу я вам, так себе…

Пока обвинение и защита ловко жонглируют номерами статей, я, как ни странно, сосредоточен на рефлексии. Прогоняю в памяти «знакомство» с Каримовым и всю последующую канитель, закрутившуюся недетской каруселью.

Самое стремное, что слушая выдрессированную отцом Арсеньеву, отвечающую на вопросы, связанные с выяснением причин моего аффекта, я вдруг понимаю, что по сути, ничем от Каримова не отличаюсь.

Вспоминается Лисицына, ставшая жертвой моего жестокого сценария. А заодно и ярость Беркута, в чьей шкуре я теперь оказался.

Перехватываю взгляд лучшего друга.

Спорим, ты думаешь о том же?

Вот и докажите, что параллели провожу неверные. Бумеранг, карма. Как хочешь это назови. В очередной раз убеждаюсь в том, что «случайности не случайны». Каждому однажды прилетает по хребту за содеянное. Только жаль, что попутно страдают невинные люди. Люди, которых мы целенаправленно затягиваем в эту трясину, действуя согласно выстроенному плану.

Я и ты, Руслан, — одинаковые. Это все равно что в зеркало смотреть.

Мрази, прощупывающие грани дозволенного.

Ублюдки, игнорирующие нормы и правила.

Моральные уроды, не ведающие о таких понятиях как «совесть» и «стыд».

У обоих за спиной влиятельные отцы. Вон они, мысленно готовы разодрать друг другу глотки. Мой и твой. Тоже, в общем-то персонажи идентичные. Соревнуются посредством связей и рычагов, кто кого по закону на лопатки опрокинет. Вопреки здравому смыслу, на все готовы ради своего генетического отродья. Противно смотреть, но жаль, что ты этого не видишь, отсутствуя по «уважительной причине».

Надолго мы тебя в заслуженный нокаут отправили. Никак не оклемаешься, тварь.

Дарина занимает место рядом с братом, а я пытаюсь вернуть внимание к тому, что происходит в зале.

На нее ведь нельзя смотреть. Однозначно накроет чувством вины, с которым мы теперь итак сокамерники…

Забиваю на последнее слово, как и обещал, и суд вскоре удаляется для принятия решения. Не знаю, сколько по времени длится ненавистное ожидание, но когда подходит момент оглашения приговора, даже у меня, закаленного, начинает сосать под ложечкой. Не каждый день от кого-то постороннего зависит твое гребаное будущее.

Лениво раскачиваясь на пятках, слушаю. Отзываюсь, когда спрашивают, все ли ясно.

Все мне предельно ясно.

Надо отдать должное отцу. На пару с моим адвокатом, Прониным Борисом Степановичим, он сделал все, что мог.

Акула херова. По старой-доброй традиции, вытащил меня из дерьмища, в которое угораздило попасть. Достал из рукава сраный козырь. И плевать ему на то, что я был против.

Сидит, вполне себе довольный собой. Аж затошнило, когда про семейную трагедию начал рассказывать. Настолько правдоподобно заливал…

Бросает в мою сторону внимательный взгляд.

Вертел я это все. По факту, ты мне проиграл. Так и не дожал меня по поводу своих подозрений, товарищ адвокат. Что ты там нес про сына, достойного своего отца?

Ухмыльнувшись, все-таки поворачиваю голову вправо.

Да. Не удержался.

В глаза Ей неотрывно смотрю. Еще раз. Точно последний.

Говорил же тебе, что все кончено.

Одного из нас ждет принудительное лечение в психдиспансере. А второго, искренне надеюсь, новая жизнь.

Жизнь, в которой, как ты и хотела, меня не будет…