Аритмия

Глава 57. Глазами донора

Стационарное учреждение здравоохранения, осуществляющее лечение и реабилитацию лиц с психическими расстройствами, — место весьма своеобразное.

За окном какой-то неадекват общается с деревом. О чем говорит не слышно, но тот факт, что в его фантазиях происходит бурный, эмоциональный диалог — налицо.

Вскидываю бровь.

Шизик обхватывает ствол. С минуту просто стоит с ним в обнимку, а затем медленно сползает вниз и укладывается рядом с «собеседником» на землю. Улыбается. По хер ему на грязь.

Жутковато здесь одним словом. Одно радует, за нехилое вознаграждение удалось организовать для моего отпрыска «особые условия». Отдельную, пусть и совдеповского вида палату, и щадящее лечение, направленное исключительно на то, чтобы ему помочь.

Покровский, наш нынешний лечащий врач, свою задачу понял предельно ясно. Как и то, что я попилю его надвое, в том случае, если что-то пойдет не так. Пичкать абы чем, применять сомнительные методики и превращать сына в овощ я не позволю.

От спектакля, в котором актер и режиссер представлены одним и тем же персонажем, меня отвлекает звук открывающейся двери.

А вот, собственно, и сам отпрыск явился.

— Выглядишь отвратно, — сообщаю с порога. — Какие-то проблемы?

— Проблема тут одна, твой гребаный «санаторий», — зло отвечает он, отодвигая стул.

— Все лучше, чем хлебать баланду за решеткой.

— Та решетка нравилась мне куда больше, чем эта. Но тебе ведь плевать, — усаживаясь, сообщает ядовито. — Сбылась наконец мечта, н-да?

Ухмыляется, идиот.

Сына, помещенного в стены дурки, в моих мечтах точно не было. Да, не раз хотелось отмудохать. Сослать золото добывать или лес рубить в Сибири. Колонией не раз пугал, когда отмазывал ото всякого дерьма, но все это так, для проформы.

— Напомнить, чем закончился твой опыт пребывания в СИЗО? — прислоняюсь спиной к подоконнику.

Недовольно кривит губы и хрустит шеей, а я вспоминаю видеоролик, который прислал мне дежурный посреди ночи.

— Как дела вообще? С Покровским поладили?

Знаю, что нет, но хочется его самого послушать. После перевода в психушку хоть разговаривать со мной начал. До этого в СИЗО с упорством барана хранил молчание.

— Бесит меня твой Фрейд.

Неоднозначный ответ. Уже неплохо…

— Кудри где? — интересуюсь, оценивая его новый, непривычный для меня имидж.

— Сбрил, — равнодушно пожимает плечом.

— Ну и дурак, — не могу сдержаться.

Нет ну на хрена, спрашивается, надо было это делать?

— Тебе какая разница, — ощетинивается. — Не ты ли вечно отправлял меня к парикмахеру?

Чисто из зависти, да. Мои-то кудри начали покидать голову еще лет пять назад.

— Мать придет в ужас, если когда-нибудь это увидит.

— Тоже мне потеря потерь… — фыркает, скосив глаза на стопку книг.

— А на черта сбрил? — искренне любопытно. Всю жизнь ведь кучерявым ходил.

— На спор. Люди тут… интересные, — давит кривую улыбку. — Развлекаемся, как можем.

— Это тебе, — поясняю, замечая очередной взгляд нарика-книгофила, обращенный в сторону макулатуры.

— Верни назад, — командует холодно. Сам себе противоречит…

— Это из СИЗО.

— В смысле?

Тянется за одним из талмутов. Открывает на середине. Читает какие-то пометки, сделанные карандашом.

— Ну я так понимаю, это недошедшие до тебя передачки.

— Все равно верни, — упирается рогом.

Вот ведь морда противная, и как я при этом девчонке в глаза должен смотреть?

— Скажи ей, что мне это больше неинтересно.

Говнюк. Неинтересно, как же! А то я не приметил, как дрожали его пальцы, перелистывающие страницы.

— Так че там мать?

— В депрессии. К тебе сюда не поведу, а то придется оставить в соседней палате.

— Не надо было вообще ей говорить, — смотрит на меня недовольно. — Пусть бы дальше тусила в этой своей Италии.

— Не гони, все равно узнала бы от кого-нибудь.

— От кого?

— Я тебя умоляю. Слухами земля полнится.

— Очкуешь из-за пятна на репутации? — закидывает руки за голову.

— Собаки лают, караван идет, — заявляю деловито.

Заразил, падла, умными изречениями. Вечно ходил тяфкал под ухо.

— Суд над Каримовым состоится послезавтра? — откидываясь на спинку стула, уточняет как бы невзначай.

— Да.

Такое количество исков на моей памяти подано впервые. Каримов-старший уже подумывает о смене рода деятельности. Сынок поднасрал конкретно, столько грязных историй за спиной собрал…

— Почему заседание переносили?

— Обстоятельства.

Нарочно отвечаю односложно. У него ж башню рвет, из-за того, что он ни фига не знает.

Три. Два. Один…

— И как… она? Боится с ним встретиться в зале суда? — будто через силу спрашивает.

— Ей нечего бояться, я рядом. Да и вообще, гордись, Ян, соплей твоя девочка не распускает.

— Она не моя, — разглядывает сколы на поверхности стола.

— Ну и дурак, — повторяю скучающим тоном.

— Не лезь в это, — поднимает взгляд и предостерегающе сверкает глазами.

— Тебе не нужна, себе заберу, — сообщаю на полном серьезе.

— Ты совсем охерел, козел старый?! — с перекошенной мордой вскакивает со стула, бросается на меня и хватает за грудки.

Вот это я понимаю молниеносная реакция.

— Тихо, тихо, а то я сейчас санитаров приглашу, — склоняю голову чуть влево.

— Валяй…

— За нее хлебало мне начистил три года назад? — сам себе киваю. — Да-да… Я все вспомнил.

— Если ты хоть пальцем…

— Остынь, щенок, и думай, что несешь! — резко обрываю его нелепые фантазии. Но он словно не слышит.

— Ты… только попробуй, — яростно дыша, цедит сквозь стиснутые зубы.

Ну понятно. Клинический случай. Могу себе представить, как его накрыло после просмотра тех снимков, и что вообще происходило во время потасовки. Хотя чего представлять, медицинское заключение избитого до полусмерти Каримова говорит само за себя. Это ему еще повезло, что обдолбанный какой-то дрянью был. Мне кажется, он только благодаря этому и выжил.

— За нож возьмешься? — троллю, прищуриваясь.

Отпускает жалобно потрескивающую ткань и отходит на шаг.

— Возьмусь, если надо будет, — обещает без раздумий.

— Провоцирую, а ты ведешься, — цокаю языком.

— Я предупредил тебя… — все еще угрожает.

— Для меня на хрен загадка века, что она в тебе нашла, — поправляю ворот рубашки.

— Заткнись.

— Это ж надо было так по-тупому просрать все…

— Свали, а? Просто свали.

— Кстати, Дарина о тебе даже не спрашивает.

Держится стойкий оловянный солдатик, хотя иной раз посмотрит так, что и без слов все в принципе понятно…

— Зато с Беркутовым — не разлей вода, — подаюсь чуть назад, на всякий пожарный. — Он ее уже и с родителями познакомил.

— Какого…

Ой, мать честная, аж затрясло бедного. Надо бы поосторожнее, а то опять в фазу обострения уйдет.

— Выдохни, придурь, он ей Савку привозит, — откровенно потешаюсь, но смех застревает в глотке, ведь Младший резко меняется в лице. — Познакомить пришлось, потому что Чудик мозги родичам вынес.

Молчит. Савелий — больная для него тема. Вон как передернуло. Агрессия куда-то испарилась. Острая болезненная тоска в глазах промелькнула.

Скучает. Вижу. Знаю.

— Ему хорошо с Дариной. Истерия по папе-Яну поставлена на паузу. Гуляют, рисуют, занимаются.

— А если у него приступ случится? — в голосе звенит беспокойство.

Мать-наседка херова.

— Не ссы, этот ваш краткий курс медподготовки Даша прошла. О всех лекарствах знает. Так что… незаменимых нет.

Поджимает губы.

Я знал, что его глубоко заденет эта фраза.

Стоим в полной тишине. До тех пор пока эту самую тишину не нарушает странный звук.

Выглядываю в окно. Шизик орет и бьется башкой о то самое дерево, с которым лобызался ранее. Правда успевает сделать это всего пару раз. Из-за угла вовремя показываются санитары.

Поворачиваюсь к сыну, облаченному в больничную форму.

Может, выкрасть его и отправить куда-нибудь в жопу мира, пока окончательно вот так же кукухой не поехал?

— Что? — сверлит меня подозрительным взглядом.

— Держи дистанцию с этими дегенератами.

— Это тебе не грипп и не ветрянка, — произносит насмешливо.

— Все равно на хер, — качаю головой.

В таком месте и здоровый человек свихнется. Что говорить про моего с нарушенной психикой…

— Мне пора жрать таблетки, — объявляет он сухо. — Матери и Савелию привет.

— Хочешь, с ним приду в следующий раз? — предлагаю, чтоб хоть как-то его приободрить.

— Спятил, тащить сюда ребенка…

— Он все равно не поймет.

— Не надо, — уже собирается уходить, но снова спотыкается взглядом о стопку книг.

И хочется, и колется, что называется.

— Выкину по пути, — надеваю пальто и забираю со стола передачку.

— Куда? Это мое, — выдергивает связку из рук, когда прохожу мимо.

Останавливаюсь напротив.

— Так если твое, то какого ляда отказываешься? — смотрю на него с вызовом.

И речь сейчас не о драгоценной макулатуре.

— Errare humanum est[19].

— Смешно слышать это от тебя, — плюется сарказмом в ответ. — Ты дал матери развод?

— Обойдется, — теперь моя очередь бычиться. Он затронул неподходящую для острот тему. — Ладно, Абрамов-младший. До встречи.

— Не скажу, что был рад тебя видеть.

Оборачиваюсь у двери.

— Меня внизу ждет Паровоз. Знаешь такого?

Тушуется, но всего на секунду.

— Он отвезет меня в одно интересное местечко. Догадываешься куда?

Думал, я не просеку, что те двое не сами по себе исчезли? Небось и Каримова изначально по плану ожидала та же участь.

— И что ты собираешься делать? — сощуривает один глаз.

— Начнем с конструктивной беседы, а дальше как пойдет. Понял?

— Понял.

— Все, давай. И это, сделай одолжение, патлы свои отрасти заново. Вот эту вот бритоголовую прическу поносить еще успеешь, — скалюсь и, хлопнув его на прощание по плечу, ухожу.

Покончив с формальностями, покидаю зал суда. В коридоре сталкиваюсь с Гальпериным, обрывавшим мой телефон накануне.

— Ииигорь!

Ответный кивок головы явно его не устраивает. Тащится за мной следом, выдает вопросы автоматной очередью.

— Ты что выиграл этот процесс? Реально? Как удалось?

Имбицил. Так удивляется, как-будто это — нонсенс. Я всегда выигрываю, и тот, кто со мной связывается, об этом знает.

— Поговаривают, что ты самую настоящую войну развернул против Каримова-старшего, — склоняется к моему уху и опасливо озирается. — Не боишься? Рыба-то крупная…

— На всякую крупную найдется та, что покрупнее, — отзываюсь равнодушно, не сбавляя ход.

— Свинью подложил ты ему знатную. Так просто он это не оставит. Будут проблемы.

Останавливаюсь и морщусь, наблюдая за тем, как он вытирает проступивший на лбу пот.

— Мои проблемы тебя касаться не должны, — пальцы обхватывают дверную ручку.

— Так я ж предупредить. Беспокоюсь! — наигранно обиженно дует и без того раздавшуюся вширь морду. — Как у сына дела?

Мразота. Даже не в состоянии скрыть свое злорадство.

— Ты не о моем пацане беспокойся, а о своем. Когда мебель начнет выносить из квартиры, будет уже поздно.

— Что. Что? — ошалело на меня таращится.

— Я говорю, за нарика своего трясись, — с удовольствием расшифровываю и наблюдаю за тем, как разительно меняется выражение его лица.

— Мой Толя… не такой, — поджимает губешки-вареники и раздувает ноздри.

Усмехнувшись, собираюсь войти в кабинет.

— Ты, конечно, профессионал своего дела, Абрамов, но, по-моему, не понимаешь, с кем связался…

Превозмогая неприязнь, приближаюсь к его лоснящейся физиономии.

— Спасибо за заботу, Виталик. Тронут. А теперь, сделай одолжение, исчезни, не то рикошет еще словишь.

— Ты… — растерянно приосанивается и поправляет очки.

Захлопываю дверь прямо перед его носом.

Жаба мерзкая.

Послабляю удавку на шее. Осматриваюсь.

В кабинете Оксанки стоит непривычная тишина. Разве что стук ее пальцев о клавиатуру с этой самой тишиной резонирует.

— Я закончил, — сообщаю, оставляя бумаги на столе.

— О, Игореш, ты уже? — отрывает сосредоточенный взгляд от экрана монитора.

— Эти копии Дегтяреву передашь.

— Окей.

— Как тут у вас дела?

— Хорошо, — улыбается Оксанка. — Только Дарина от всего отказалась. Кофе, чай, конфеты, задушевная беседа — все мимо, — вздыхает и косится на гостью.

Неудивительно. Стресс очередной испытала.

Девчонка сидит у окна. Теребит пальцами подол простого строгого платья. Бледная и прибитая пялится в одну точку.

— Спасибо, что приглядела за ней, Оксан.

— Было бы за что благодарить. Ты уже уходишь?

— Да. Арсеньева, поднимаемся, — гаркаю, разворачиваясь к двери.

Она послушно встает. Движется за мной призрачной тенью.

В коридоре пусто. Пока идем к выходу, не разговариваем. Уже на улице, спускаюсь по ступенькам и оборачиваюсь. Еще раз внимательно на нее смотрю.

— Ты как? В норме?

— Да, — сипит, а у самой подбородок дрожать начинает.

Во время заседания она держалась молодцом, но сейчас бомбанет, по-любому.

— Что за депрессия? Все прошло как надо, — предпринимаю тухлую попытку приободрить.

Издает что-то нечленораздельное, похожее на «угум» и закусывает нижнюю губу.

— Реветь удумала? — осведомляюсь порицающе.

Отрицательно мотнув головой, шмыгает носом.

— Все закончилось. Выдохни.

Она и выдыхает. Рвано, тяжко, с надрывом. И этот чертов звук под самую кожу пробирается.

— Эй, ты справилась, — хмуро наблюдаю за тем, как она борется с собой.

Зажмуривается. Пытается совладать с накатившими эмоциями, но, видимо, нервная система дает-таки сбой.

Слезы градом льются по щекам, худенькие плечи подергиваются.

Отворачивается, закрывает лицо ладонями, и я вдруг ловлю себя на несвойственной для меня мысли — девчонку искренне жаль… Хлебнула в свои девятнадцать прилично. С дебилом моим связалась. Уже одно это — полный финиш. Про историю с Каримовым вообще молчу. Пока она заново пересказывала события того вечера, думал только о том, как бы не свернуть шею Каримовскому ублюдку, сидящему в инвалидном кресле.

Была бы Арсеньева моей дочерью, тупо закопал бы его в лесу. Но не сразу.

— Ну все, — следуя какому-то странному порыву, грубовато притискиваю девчонку к себе.

Сперва замирает и протестующе напрягается всем телом, но потом, видать, внутри что-то происходит. Заходится тихой истерикой. Рыдает, никак остановиться не может.

Вообще, к бабским слезам я давно уже равнодушен, но тут… отозвалось.

— Ну порыдай, если надо, — коряво поглаживая ее по волосам, разрешаю великодушно. — Скоро у тебя все наладится.

Тупые общие фразы. Терпеть их не могу, но зачем-то говорю.

Первые тяжелые капли дождя падают на землю. Отбивают ритмичную дробь по гладкой поверхности асфальта. А мы все стоим. До тех пор, пока раскат грома не разрезает затянутое черными тучами небо.

— Извините, — Дарина отстраняется и смущенно опускает глаза.

— Поехали, пока в меня херова молния не шарахнула. Я ее до смерти боюсь… — признаюсь зачем-то.

Кивает, и мы быстрыми шагами направляемся к парковке, расположенной слева от здания. Наблюдать за развернувшейся непогодой из машины куда приятнее…

— На ближайшей остановке высадите, пожалуйста, — лепечет, принимая из моих рук салфетки.

Сто лет в бардачке лежали. Пригодились, спасибо Марьяне.

— Давай без этих твоих финтов. Я устал и хочу жрать. Поужинаем где-нибудь в ресторане, расскажешь, о чем хотела поговорить, и я отвезу тебя в общежитие.

— Не пойду в ресторан, — упрямится.

— Тогда в штаб, но ты готовишь и первое и второе, — сразу выдвигаю свои условия.

— Хорошо, — соглашается и даже не спорит.

Штаб — это квартира сына. Там мы с ней регулярно собирались для того, чтобы обсудить грядущие заседания. Как я понял, девчонка чувствует себя безопасно в этой его мрачной конуре. С каким-то особым трепетом относится к логову Яна. Полагаю, причина в бабских заморочках. Воспоминания и прочая сопливая ересь…

— А плов умеешь мутить? — интересуюсь, выезжая с парковки.

— Умею, — отзывается тихо.

— Тогда мне нужен и борщ, и соус, и плов.

Вижу, как дергается уголок ее губ.

Нет, ну а что… С домашней едой ничто не сравнится, а у нее недурно получается. В прошлый раз я приговорил кастрюлю борща за сутки.

Сигналю долбокряку, тупящему на перекрестке. По лобовому вода стеной. Дворники работают на полную мощность, но еле справляются. На улице самый настоящий апокалипсис развернулся. Льет, словно из ведра.

— Как прошла ваша встреча с сыном? — спрашивает робко.

— Я был паинькой. Обещал же тебе, — пожимаю плечом.

— У него… все хорошо? — смотрит на дорогу и, почувствовав мой пристальный взгляд, краснеет.

Впервые сама подняла эту тему со времен нашего скандала…

Дело в том, что в день оглашения судьей решения относительно дальнейшей судьбы Яна, у нас с Дариной состоялся непростой разговор, в ходе которого она узнала всю правду о состоянии моего сына. О том, что он не совсем здоров. О том, что с детства периодически посещает врача и порой нуждается в приеме определенных препаратов.

Приняв услышанное, Дарина выдала то, чего я никак не ожидал. Точнее я полагал, что у нее не хватит храбрости на то, чтобы озвучить нечто подобное. (Вот, кстати, в тот момент невольно и проникся к девчонке уважением, хотя выбесила своими нравоучениями знатно. Вылила на меня экспрессивным монологом свою правду-матку. Растоптала морально, чего давно уже никто делать не смел).

Опять анализирую…

Если коротко, в открытую заявила, что адвокат я блестящий, а вот отец из меня — дерьмо. Я, собственно, и без нее знал об этом, но спокойно выслушать соплячку, порицающую меня за то, что не поддержал сына после произошедшей в семье трагедии, не смог. Наорал на нее в ответ и жестко осадил. Потому что последние, сказанные ею фразы, в одну секунду прожгли внутренности уродливыми, жалящими язвами.

«Хотите знать, что я думаю? Его душевная болезнь — ваша заслуга. Мало того, что вы бессовестно переложили на Яна вину за смерть Алисы, так еще и заставили принять ее и жить с ней».

А хотите знать, что думаю я? Неприятно, однако, когда тебя тычут носом в собственное дерьмо.

— Почему твоего брата не было в суде? — жду, когда на светофоре загорится зеленый.

— Леша не смог прийти.

— Ну еще бы… — ухмыляюсь. — А что же родители?

С Арсеньевой я работаю довольно продолжительный отрезок времени, а об этих ущербных ни слова не слышал.

— Они в Новосибирске, — отворачивается к окну.

— Почему там не осталась? Зачем ломанулась в Питер? — давлю, пока стены крепости ослабли.

— Можно мы не будем об этом говорить?

— Ты поддерживаешь с ними связь? — не отстаю, хотя видно, что обсуждать свои отношения с этими упырями она и впрямь не намерена.

— Нет.

И слава Всевышнему. Мне еще тогда, три года назад, показалось, что семейство у нее конченое. Внешняя картинка не всегда соответствует содержанию.

Разве возьмут порядочные родители бабло за «моральный ущерб»?

Вопрос чисто риторический…