Испытание: Повесть об учителе и ученике

12.

Первым удивился географ. Рассказывая о сибирской нефти, прервал себя, воскликнул безнадежно:

— На какой реке стоит Тюмень, вы, конечно, не знаете!

— На Туре!

Петр Иванович обернулся к классу. Все смотрели на Сашу.

— Шубин?

А когда выяснилось: Шубин вдобавок знает, что Тура впадает в Тобол, а Тобол — в Иртыш, а Иртыш — в Обь, брови Петра Ивановича выстроились домиком и он даже как-то пискнул:

— Шубин, ты что, бывал там?

Саша отчего-то покраснел.

— Да нет, прочитал... По Туре лес сплавляют. Молевой сплав... Стволы тонут, застревают, гниют... Если Тура обмелеет, будет плохо для Тюмени, для населения, для нефти...

— Оказывается, ты грамотный! — подозрительно проговорил Петр Иванович и подошел поглядеть, нет ли на Сашином столе какого-нибудь справочника. Нет! Поразительно!

А получилось так, что, возвращаясь от Прокоповичей, где они с Юрой готовились к уроку географии, Саша в резиновых сапогах, ватнике и ушанке взобрался на верхотуру буровой вышки. Оттуда он и разглядел в розовой морозной дымке берег реки... Дома, не раздеваясь, бросился к шкафу с энциклопедией. И долго потом путешествовал по Туре на плоту, перебираясь через пороги, огибая утесы...

В те дни страна бурно обсуждала проект поворота северных рек на юг. Петр Иванович в учительской вел ожесточенные споры с преподавателем физики Лещинским. Петр Иванович не допускал никакого вмешательства в географию. Физическая карта — святыня! Человек уже достаточно изуродовал лик земли, хватит! А Лещинский язвил: давайте отменим физику, химию, прогресс, вернемся в пещеры. «Нет,— говорил он,— вмешаться! Радикально! Разум дан человеку, чтобы улучшить природу. Природа слепа! Миллиарды лет проб и ошибок, чтобы дать нам сегодня дурацкую планету, на которой и жить-то негде — больше воды, чем суши. А суша? Ледяные шапки, бесполезные скалистые горы, мертвые пустыни и, наконец, реки, которые текут совсем не туда, куда нужно... Все менять! Заново кроить планету!»

Петр Иванович хватался за голову: варвар! его нельзя впускать в школу!

А учительницы вокруг посмеивались и подначивали, развлекаясь, пока не призывал звонок.

Петр Иванович выскакивал из учительской красный, кипящий, и в классе, объясняя очередную тему, продолжал, по сути, заочный спор с Лещинским. Ребята это знали и были, естественно, на стороне физика. Еще бы! Разрушать! Менять! Создавать заново! Куда заманчивее, чем молитвенные восторги географа. Петр Иванович это видел, страдал и злился. Двойки по географии так и сыпались.

Вот почему выступление Шубина его потрясло. Боясь поверить, он спросил, будто невзначай:

— Чем тебя заинтересовала эта речушка?

И то, что услышал, пролило бальзам на истерзанную географическую душу.

— Вы рассказывали о тюменской нефти... Хотелось представить, какая там жизнь...

Петр Иванович победно оглядел класс:

— Изучение географии с воображением — это образец познания. Образец! — И вывел в журнале жирную пятерку.— Давай дневник!

Дома Саша по рассеянности оставил дневник на обеденном столе. Случайно дневник раскрылся сам собой на географической пятерке. Родители ничего ему не сказали. Но к ужину мама испекла пирог с капустой. Папа весь вечер был в превосходном настроении и осторожно подшучивал над маминой полнотой; мама снисходительно улыбалась.

Весь следующий день класс потешался, задавая Саше различные географические вопросы. Особенно усердствовали Толик и Женя — их Сашина пятерка просто взбесила. Саша обиделся и не отвечал. На большой перемене ребята окружили Сашу, и длинный, тощий Толик стал выламываться на общую потеху.

— Уважаемые географические олухи! — обращался он к толпе, встречавшей каждую «остроту» гоготом.— Выдающийся путешественник нашего времени Александро Цезарини, путешествуя во сне, обнаружил, что под ним мокро, и понял, что плывет по реке Туре...

У Саши зашумело в голове, он ринулся на Толика. Тот увернулся, и удар достался другому. Кто-то с грохотом свалился, кто-то закричал. Еще минута — и началась бы свалка. Неожиданно рядом с Сашей вырос Юра. Он обнял Сашу за плечи и в наступившей тишине спокойно сказал:

— Толя, неужели ты не понимаешь, что ребята смеются не над Шубиным, а над твоей глупостью?

Толик ошалело огляделся по сторонам; при этом вид у него был действительно идиотский — ребята с готовностью расхохотались.

Через несколько дней Шубин на уроке физики у доски решил довольно сложную задачу, к удивлению Лещинского и всего класса. Накануне они с Юрой перерешали множество подобных. Когда он возвращался на место, его проводили почетной тишиной. Один лишь Толик наполовину презрительно, наполовину растерянно пробормотал без адреса:

— Выпендривается...

Душа у Саши ликовала. Но он невозмутимо уселся на место и даже не взглянул на Илонину.

С этого началось и покатилось. Теперь почти ежедневно домашние задания Саша и Юра готовили вместе. Чаще у Прокоповичей. Иногда у Шубиных. Иной раз оставались после уроков в школе. Сашу восхищала Юрина самостоятельность. Днем дома его никто не дожидался, не подсчитывал минуты опоздания. Обычно, когда они с Юрой приходили к нему, родителей дома не было. И не было кастрюлек с едой, с записочками, что и как есть. Юра доставал из холодильника что-нибудь полузамерзшее, и они жевали всухомятку, не прерывая занятий. Время от времени Юра ударял ладонью по столу, командовал: «Тайм-аут!» — и они слушали рок или битлов на японском магнитофоне, до которого Саша боялся дотронуться. У Прокоповичей вообще было много каких-то импортных аппаратов не всегда понятного назначения, таинственно поблескивающих темным лаком и никелем, вызывающих благоговение...

Постепенно и ученики и учителя привыкли, что Шубин перекочевал из отстающих в успевающие. О пэтэу ему уже никто не напоминал. В учительской теперь нередко слышались восклицания вроде «Шубин-то! Шубина — не узнать!». А Лещинский прямо на педсовете, когда зашел разговор о Шубине, громогласно вопросил: «Анна Семеновна, раскройте нам способ очеловечивания обезьяны!» И Анна Семеновна из последних сил удерживалась, чтоб не раскрыть подоплеку своей победы. Но рассказать — развенчать Юру! И она ограничивалась скромным замечанием: помог Юра Прокопович, товарищи, в классе дружный коллектив...

Саша все сильнее привязывался к Юре. Особенно после болезни. Собираясь однажды в школу, почувствовал вялость и дрожь в ногах. Завтракал в полусне. Папа тревожно заглядывает в лицо: «Соня, у него больные глаза». Мамино насмешливое: «Воспаление хитрости!» Небо с застрявшим бледным месяцем медленно переворачивается, как в планетарии... Долгие, тоскливые дни в пустой квартире, в бесконечном ожидании телефонного звонка и Юриного голоса. И наконец, когда температура упала и опасность миновала, приход Юры! Под вечер. Мама в прихожей радостно ахнула. Он вошел своей стремительной, бесшумной походкой, на ходу вынимая из кофра учебники и записи.

— Вот тебе домашние задания — догоняй! — От него повеяло жизнью.

Юра сообщил новость: Лаптев задумал устроить Пушкинский праздник и теперь на каждом уроке пятнадцать минут посвящает рассказам о жизни Пушкина. Саша не придал этому значения, литература его по-прежнему не интересовала. Важно лишь, что Анна Семеновна поручила Прокоповичу помогать в устройстве праздника, а значит, и ему!

Первый урок в первый день после болезни — литература. Лаптев, открывая дверь, с порога продолжает прерванное позавчера:

— И в эту тяжелую для него пору к заточенному в снегах и одиночестве поэту приезжает друг лицейских дней Иван Пущин. С ним и приветы друзей, и литературные новости, и рукопись «Горе от ума» — дыхание живой жизни!

И с Сашей произошло неожиданное: несколько строк, много раз слышанных, всегда скользивших мимо, пронзили так, что защемило в груди. От саней через двор, не разбирая дороги, прямиком, проваливаясь по колено в сугробы, спешил к нему в распахнутой шубе Юра Прокопович. Саша, в рубашке и шлепанцах на босу ногу, не чуя мороза, не обращая внимания на озабоченное ворчание няни, сбегал с крыльца навстречу. Милые серые глаза так ласково смотрели на него сквозь очки и смеялись радостно... Сам он это увидел или Лаптев подробно описал ту встречу?.. Но Сашу осенило: стихи не сочинительство, а память души!

С того дня ему сделалось интересно слушать о том, где, когда и с кем встречался Пушкин (Лаптев неустанно выискивал все новые подробности и, ликуя, приносил их на очередной урок). Будто подсматривал: то брел за Пушкиным по утренней стылой лесной тропе, то взбирался следом на горный утес, и камни осыпались у них из-под ног, то глухой ночью сидел рядом у моря, и оба, не шелохнувшись, часами слушали долгие шорохи волн...

И сделалось интересно слушать пушкинские стихи — из них выглядывало нечто знакомо житейское, выглядывало и тут же пряталось... И становилось загадочным и прекрасным... И это неуловимое, загадочное заставляло вслушиваться в звучание слов, в их сочетания, разливало в груди тепло...

Он с радостью стал помогать Юре в подготовке праздника.