Испытание: Повесть об учителе и ученике

28.

Анна Семеновна готовилась к совещанию. Текст выступления был в основном написан. Одобрила завуч, одобрила и директриса. Анна Семеновна предложила обсудить текст на педсовете, директриса пресекла категорически:

— Блажь! Один ум хорошо, два хуже, три — совсем плохо! А ты у меня умница! Свой ум и покажешь, не комплексный! — Ударение на «е» директриса делала в качестве иронии и презрения.

Страшили неизбежные вопросы с мест. Анна Семеновна пыталась предугадать, придумывала самые каверзные и ответы искала, листая сочинения знаменитых педагогов прошлого: от Эразма Роттердамского до Василия Сухомлинского.

А тут еще проклятый червячок сомнения, поселившийся в душе с той лаптевской репетиции... Совещание приближалось неотвратимо, а она все медлила объясниться с Лаптевым. Но объясниться было необходимо, чтобы обрести наконец внутреннюю уверенность, без которой, она знала, выступить не могла.

Подтолкнула ее директриса. Как всегда, на ходу бросила:

— Блестящая идея — на совещании с трибуны приглашу весь зал к нам на Пушкинский праздник! А? Гениально! Да ты не паникуй, придут единицы. Но эффект! Так что проверь, как там идет подготовка. А то я Андрея Андреевича знаю: завиральные идеи...

Анна Семеновна решилась. На ходу разговаривать не хотелось. Пришла шальная мысль. Выбрала минуту, когда Лаптев в учительской был один.

— Андрей Андреевич, вы сегодня вечером заняты?

Он поднял на нее отсутствующий взгляд.

— Да... Нет... Что?

Рохля! Сейчас кто-нибудь войдет и помешает.

— Вечером! Сегодня! Свободны?

— Простите, задумался... Вечером? Я всегда свободен... Хотя всегда как-то занят...— Он виновато улыбнулся.

— Прекрасно! Сегодня вечером вы у меня!

— У вас вечерняя консультация?

С ним можно рехнуться.

— Да не здесь. Дома. У меня дома.

— Вы приглашаете меня в гости?

— Именно!

Он засуетился, собирая свои тетради.

— Как же я успею? Нужно подарок...

— Зачем подарок? Зову на разговор, серьезный разговор.

Он облегченно вздохнул.

— Мне, знаете, послышалось «именины»... Зарплата только завтра... Ну, думаю, оскандалюсь! — И, смеясь, простодушно глядя ей в глаза: — Хуже губернаторского, знаете ли!

Анна Семеновна подробнейшим образом объяснила, как найти дом, квартиру. Заставила его повторить весь маршрут.

— В семь часов. Ровно в семь!

Он с деловым видом сверил с ней часы.

Явился он в половине девятого. С тортом.

Анна Семеновна уже три раза кипятила чайник, дважды выбегала в подъезд, подозревая, что он плутает возле дома. Налетела на него:

— Часы испортились? Пожар в доме? Трамвай сошел с рельсов?

— Да нет,— сказал он, снимая пальто и, очевидно, не замечая урагана,— очередь, знаете ли...

— Потерять вечер из-за торта, который, кстати, мне даром не нужен!

Он улыбнулся своей виноватой улыбкой:

— Я бутылки сдавал. Народу!..

Чай на журнальном столике. Лаптев утопает в мягком кресле, ест торт, блаженствует.

Анна Семеновна начинает с поручения директрисы. Осторожно, опасаясь взрыва. Но Лаптев, который обычно не позволяет вмешиваться в свои дела, сегодня настроен благодушно. Все идет, как он задумал. К середине мая программа будет готова. Превосходно. Остается определить дату, чтобы вовремя привезти костюмы — за каждый лишний день проката двойная плата. А ведь Лаптев, наверно, захочет генеральную репетицию провести в костюмах... Нет, для генеральной репетиции костюмы не понадобятся. Все будет необычно: и генеральная и концерт... Необычно? Директриса встревожится, она придает концерту большое значение — приглашено начальство... Что ж, это ее дело. Для него главное даже не концерт, а генеральная... И даже не столько генеральная, сколько самый процесс подготовки... Процесс? Но ведь должны же они в школе усвоить какой-то минимум знаний, научиться хотя бы грамотно говорить и писать, выразительно читать... Вот как? А он совсем не собирается делать их чтецами-декламаторами или «знатоками» для решения кроссвордов и игры в рулетку, то бишь в викторину «Что? Где? Когда?».

Лаптев начинает горячиться, и Анне Семеновне наконец удается подвести разговор к той температурной точке, с которой можно начать...

— Андрей Андреевич,— говорит Анна Семеновна,— вы мне мешаете работать!

Лаптев, взявший было с блюда ломтик торта, робко кладет его обратно. Озирается растерянно.

— Извините. Вы не предупредили... Сейчас уйду...— Он начинает выбираться из кресла.

— Не здесь! — с досадой говорит Анна Семеновна и взмахом руки вновь топит его в кресле.— В классе, в моем классе!

Лаптев поражен:

— Но чем же, Анна Семеновна?

— Вы не догадываетесь?

— Литература с математикой не пересекаются... к сожалению...

— Этого еще не хватало!

— Да, этого не хватает! — радостно восклицает Лаптев.— И я вам докажу...

— Погодите! — строго останавливает его Анна Семеновна.— Философия после. А пока о практике, Андрей Андреевич.

— Хорошо, хорошо, слушаю. Но мы к этому вернемся? Вы не забудете? Литература и математика — это так важно. Так давно мечтал... хотел с вами...

— Помолчите, пожалуйста! Ну вот, вы меня сбили.— Она потирает лоб.

— Извините. Вечно я не к месту...— Он снова берет ломтик торта и целиком запихивает в рот.— Шлаштена! — И прыскает от смеха.

— Так просто невозможно! Разговор важный, Андрей Андреич.

Лаптев нагоняет на лицо выражение усиленного внимания. Но глаза его предательски смеются.

— Вы не принимаете меня всерьез. Обидно!

— Ну что вы! — смущается Лаптев.— Это оттого, что мне у вас удивительно приятно, честное слово. Век бы не уходил! — От этих слов он теряется еще больше: — Бог знает, что болтаю... Но я весь внимание: важный разговор!

— Для меня важный,— Голос у Анны Семеновны дрогнул.— Можете вы это понять?

Лаптев мгновенно проникается сочувствием:

— У вас неприятности?

— Да, из-за вас.

— Ради бога, Анна Семеновна, что я натворил?

— Вы разрушили доверие детей к их классному руководителю.

— К вам?

— Должна же я понять, почему они потянулись к вам и отвернулись от меня. Я хуже? Что вы думаете обо мне?

Лаптев ежится, взглядывает на нее своими честными глазами и смущенно улыбается.

— Я о вас... не думаю...

— Благодарю.

— Нет, простите, я не то хотел сказать...

— То самое! — Она смотрит на него с вызовом.— А я о вас думаю. Непрестанно. С той самой репетиции с Юрой и Сашей. И вот что я вам скажу: вы поступаете непорядочно.

Он поднимает обе руки, точно защищаясь от удара.

— Я допустил бестактность?

— Завоевываете у детей дешевую популярность! — говорит она жестко.

Он внезапно успокаивается:

— А-а, популярность — это ничего, тем более у детей... Но почему дешевая?

— Устраиваете им легкую жизнь, Андрей Андреич!

— А нужно тяжелую? — Он искренне удивлен.

— Учение — это труд! Так нас в институте наставляли. И воспитание — труд! А что они у вас? Почитывают. Даже наизусть ничего не выучивают. Развлечение! Нет, не собираюсь вмешиваться в систему преподавания вашего предмета. Может быть, вам и сложнее. Бином Ньютона во все века бином. А у вас сегодня этот писатель классик, а завтра — в мусорном ведре. Но есть же нравственные нормы, вечные! Хоть этому их научите! Словесники же со всех трибун твердят: они учат не литературе, а литературой. Значит, учат жить. И я ожидала, что в этом мы с вами будем едины. Но и в этом вы уходите в сторону, предоставляете им полную свободу! Я их без конца учу: делай так, не делай так. Легко им в узде? Конечно, нет. Но зато, пока я держу вожжи в руках, я спокойна — они идут в нужном направлении.

— В нужном? — перебивает ее Лаптев.— Кому нужном?

— Мне! — раздраженно говорит Анна Семеновна.— И не перебивайте, пожалуйста. Вы думаете, легко мне быть кучером? Постоянное напряжение, ночи напролет обдумываешь, как направить, как сделать человеком каждого. И вот являетесь вы и предлагаете им свободную жизнь! И они радостно бегут к вам. И я уже — не авторитет!

— Да, они охотно репетируют,— радостно говорит Лаптев.

— Вот, вот! Ваши репетиции. Никогда не забуду. Разбираете сцену из Моцарта и Сальери... Сложнейшая нравственная проблема. Казалось бы, повод помочь им разобраться в том, что нравственно, что безнравственно. Научить, в конце концов!

— Мне кажется, Анна Семеновна, что вы смешиваете два глагола: учить и поучать.

— Молчите, или я вас сейчас же выгоню! «Учить, поучать»... Нельзя уходить в сторону! Юра, например, с его каплей яда в чаше дружбы. Меня это так расстроило. Бьюсь, чтобы сделать из него настоящего человека. А он у вас бог знает что проповедует! И вы молчите! Оставляете его одного барахтаться... Он и утонуть может.

— Вас тревожит Прокопович! — догадывается Лаптев.

— Конечно. Все, но особенно он. В классе он — моя главная опора. Я хочу, чтобы он для других был маяком, эталоном, если хотите. В табуне есть вожак — куда он, туда и табун. Вы меня понимаете?

— Кажется, понимаю,— задумчиво говорит Лаптев.

— Слава богу! Андрей Андреич, голубчик, я хочу, чтобы мы с вами воспитывали их вместе, общими методами, по общему плану. Ведь литература на то и существует, чтобы объяснять людям, как им следует жить.

— Нет! — с неожиданной решительностью говорит Лаптев.

— То есть как это...— теряется Анна Семеновна.

— А так! Ничего литература не обязана объяснять. Литература — не классная дама, а явление природы, как молния или снег... Ее самое нужно объяснить. Это, кстати, не я сказал, а Чехов. Ему можно верить.

— Тогда объясните мне, что же такое эта стихия?

— Не иронизируйте! — грозно говорит Лаптев.— Литература — это исповедь человечества, его вечный стон, его вопль: как жить?

— Вот мы и обязаны ответить! Подростку ответить! Кто еще, если не мы?

— Величайшее заблуждение! Лаптев выбрался из кресла, забегал по комнате.— Ответить ему, ответить за пего — это значит не воспитать, а убить в нем человека! Сам! Каждый должен ответить на этот вопрос только сам!

— Но ведь вы же учитель, чему же вы учите ребенка?

— Видеть и размышлять. И больше ничему. Поймите меня, Анна Семеновна, учитель не имеет права лепить человека по образу и подобию своему, он не бог! Как бы я посмел? Нет, нет, я не хочу, чтобы они были похожи на меня, я плохой человек!

Он побледнел снова, как тогда на репетиции, и Анне Семеновне снова стало его жаль.

— Успокойтесь, Андрей Андреич, никакой вы не плохой... Садитесь, выпейте-ка еще чаю... Ой, остыл. Сейчас подогрею.

Когда она вернулась из кухни, он сидел на подлокотнике кресла и что-то быстро писал на клочке бумаги на колене. При виде Анны Семеновны смутился и воровато спрятал бумагу в карман.

— Вы хороший человек,— сказала Анна Семеновна, протягивая ему чашку,— но с крайностями, как говорит наш директор. И на себя наговариваете. Другие могут и поверить! — Она лукаво усмехнулась.

— Плохой!— убежденно сказал он.— Один из величайших моих недостатков, непростительный для учителя,— я не разбираюсь в людях. Я постоянно в них ошибаюсь. Значит, я просто-напросто глуп!

— Ну уж! — протянула Анна Семеновна с некоторой долей удовлетворения.

— И женился я глупо,— проговорил он, глядя в чашку.— Она была чужда мне во всем. Ей требовалась постоянная смена... не впечатлений даже, а обстоятельств жизни... Многим интересовалась, но всякий раз ненадолго. Вместе учились в институте, но в школу она не пошла — преподавать, каждый год повторять одно и то же было сверх ее сил. Пошла в какой-то трест, не по специальности, потом в газету, корреспондентом, потом на радио, опять в трест... Всюду ей быстро приедалось. Надоел и я.

— Где она теперь? — тихо спросила Анна Семеновна.

— Не знаю. Мы так и не развелись... официально. Она отнеслась к этому легкомысленно. Или по доброте своей беспорядочной... А вдруг, говорит, я захочу вернуться? — Он улыбнулся, кашлянул, засмотрелся на чаинки, кружившиеся в чашке.

Анна Семеновна подумала, что он все еще любит ту женщину. Чудак! Будь она на его месте, да на ее бы характер... С глаз долой, из сердца вон! Чтобы подняться выше, нужно сбросить балласт. И вдруг впервые поняла: да он неудачник. Вот в чем дело! Из племени Неудачников. И натура, и психология, и судьба Вечного Неудачника.

И сразу сделалось легко на душе. Со всеми своими «завиральными идеями» он не нужен, навсегда останется в этой захолустной рядовой школе — провинциальный учитель словесности. И впервые наконец за последние дни ощутила ту уверенность в себе, в своей правоте, которая так нужна ей сейчас.

— Теперь поговорим о литературе и математике! — сказал Лаптев, встрепенувшись.

Анна Семеновна почувствовала, что изнемогла.

— Голубчик, Андрей Андреич, в другой раз.

Он понял, стал торопливо прощаться. Закрыв за ним входную дверь, она вернулась в комнату, сладко зевнула, потягиваясь, взглянула на часы. Второй час ночи! И вдруг сообразила: трамваи не ходят, добираться ему на другой конец города, на такси денег у него нет... Она схватила сумочку и бросилась вниз, к подъезду.

Фонарь у дома не горел, и была кромешная тьма. Все вокруг глухо спало. Лишь далеко поскрипывал снег под чьими-то шагами. Крикнуть в темноту, наобум — разбудить весь дом! Она вернулась. И долго потом не могла уснуть — все чудились там, в заоконной тьме, шаги, скрипящий снег.