Испытание: Повесть об учителе и ученике

7.

Потом был странный вечер в каком-то загородном складе утиля. Сарай с покосившейся вывеской чернел на отлете дачного поселка и был наглухо заколочен. Стояли мартовские сумерки, с хмурым небом, с сырой оттаивающей землей и кучками снега в ложбинках. Саша не понимал, от чего дрожит — от зябкой погоды или от тревожного предчувствия. Кое-где в домах поселка светились окна, но собаки не лаяли, и было пустынно.

Шорох сдвинул доски, перекрывавшие одно из окон сарая, распахнул раму — очевидно, тут все было подготовлено к их приходу,— внутри заметались тени от свечки, горевшей на столе.

— Залазь! — скомандовал он.— Я здесь, на шухере.

Саша забрался внутрь. Шорох прикрыл окно и задвинул его досками.

Пламя свечи успокоилось и теперь ровно освещало покоробленный столик с остатками лака, колченогий стул; крошечная каморка была отгорожена от остального помещения фанерной перегородкой с дверью. Саша взялся за ручку двери и вздрогнул — из-за перегородки раздался низкий, глухой голос:

— Не рвись! Сядь!

Саша уселся на качающийся стул и замер. В сарае была полная тишина, будто никого живого не было за перегородкой и голос Саше почудился. Он и вправду начинал сомневаться — чересчур долго длилось молчание. Стали приходить мысли, одна ужаснее другой: его заманили с какой-то преступной целью, его сейчас начнут пытать, убьют... Вспомнились объявления по телевидению о бесследно исчезнувших — так вот как это происходит! Решил бежать, примерился — рама в окне ветхая, доски наживлены, если с разбега плечом — все вылетит...

— Не психуй! — сказал голос из-за перегородки.— Никто тебе тут ничего дурного не сделает.

За ним наблюдают... Или же читают мысли? Полезло в голову всякое насчет экстрасенсов и духов. Если уж по телевизору о них серьезно рассказывают взрослые люди с учеными званиями... По спине поползла липкая волна страха. Саша стал сам себе противен, вскочил, в бешенстве закричал туда, за перегородку, чтобы расколотить вдребезги всю эту чертовщину:

— Эй, вы там, бросьте разыгрывать! Я с привидениями не разговариваю!

За перегородкой некто хрипло рассмеялся.

— Ну, молодчага! Другие сразу обмирают... Успокойся, чудак, просто у нас такой порядок: пока клятву не дашь, не встречаться.

— Какую клятву? Еще чего!

— Не хочешь, топай домой к папаше и мамаше. И дорогу сюда забудь навечно.

— Но в чем клясться-то?

— Вот так-то лучше: сперва узнай, потом решай,— примирительно проговорил голос.— А теперь слушай, герой. Ты только против овец молодец, а против молодца сам овца. Да, да, не ерепенься. В школе тебя обидели.

— Откуда вы знаете?

— Зря, конечно. А кто заступился? Вышибли!

— Я сам ушел!

— Сам... Царь тоже сам отрекся. И Хрущев сам в отставку подал. И ты — сам.— Невидимый собеседник захохотал, потом продолжил уже серьезно: — Нет, парень, ты сейчас один на всем белом свете. Всяк тебя пальцем сковырнет. Законов, чтоб с человеком разделаться, сколь угодно придумано. На любой вкус. И что этому ты, один, противопоставить можешь? Только что голову. А ее расшибить недолго, она не чугунная. Один выход таким парням, как ты,— объединиться и свой закон в жизни установить. И уж этот свой закон защищать насмерть!

— Что же это за закон такой всемогущий? — полунедоверчиво, полунасмешливо спросил Саша.

За перегородкой помолчали, точно некто вслушивался в Сашину интонацию, присматривался к нему, стоит ли он доверия, и, наконец решив, что стоит, заговорил:

— Сила! Нужно, чтоб люди тебя боялись. И чтоб знали: тронь тебя, получишь такой салют, что внукам закажешь! Решай, хочешь быть с нами?

— Хочу,— сказал Саша почти машинально.

— Вот и добежали до финиша. Ты, парень, вступаешь в организацию, которая берется тебя защищать, но которую и ты обязан защищать. Один за всех, все за одного. Сам понимаешь, без железной дисциплины нельзя. Приказы старшего, как на фронте, не обсуждаются, а выполняются. И лишние вопросы снизу вверх не задаются. Все понял?

— Все,— сказал Саша, чувствуя, как холодеют и млеют кончики пальцев от решения, которое сейчас примет, которое про себя уже принял.

— Понятливый!— одобрительно проговорил голос.— Но ты не думай, что мы-то лопухи: сразу тебе полное доверие и ключи от квартиры. Испытательный срок! Не выдержишь — убирайся хоть к черту на рога, но при одном условии: об нас ни слова никому, ни родителям, ни товарищам, иначе разговор короткий — высшая мера! И это понял?

— Сколько?.. Сколько времени испытание?

— Не по времени, на деле проверка. У одного — год, у другого — неделя, как повезет.

— Какое же дело?

— Задаешь вопросы, парень! А говоришь, все понял.

— Нет, нет, я...

— Так! Остался нам с тобой пустяк. Мы хоть неформалы, а форму соблюдаем. Подпишешь клятву. Если, конечно, не сдрейфишь в последнюю минуту. Клятву выполнять все, о чем я сейчас сказал. Подпишешь?

— Подпишу,— еле слышно сказал Саша.

В перегородке открылось окошечко, которого Саша до того не заметил. Снова заметалось пламя свечи. Протянулась рука в перчатке, в руке листок с отпечатанным на машинке текстом и ручка. Как во сне Саша взял листок и ручку. «Клянусь... выполнять...» Не смог дочитать. Да и не все ли равно! Подписал фамилию. Задержался — сокращенно или полностью писать, как в паспорте? Как в новеньком паспорте, который недавно вручили. Молнией мелькнуло: зал, полный ребят, на сцене он, Саша, со снисходительной усмешкой — если уж взрослым так хочется играть в эту игру, пожалуйста! Какой-то дед с орденскими планками протягивает ему паспорт. Сухая его рука подрагивает — дед волнуется, чудак! Говорит что-то слишком красивое: ты теперь взрослый, берешь на свои плечи... Взрослый. И Саша подписывается полным именем: Александр.

Листок исчез в окошечке, оно захлопывается. И почти тотчас открывается дверь в перегородке, и входит коренастый, широкоплечий человек лет тридцати, с широким лицом, окаймленным черной боцманской бородкой, с благообразной лысинкой и с черными веселыми глазами. Человек потирает руки, уже без перчаток, и радостно говорит:

— Поздравляю, подхорунжий Александр Шубин! С крещением! Иди отдыхай. Все дальнейшие указания — через хорунжего Шерстобитова. Приятных снов! Этот домик ты видел только во сне. Понял?

Обратно идут при луне. Все вокруг облито неживым ртутным светом: наглухо заколоченный сарай, земля в белых и черных пятнах, ослепшие дачные домики среди голо чернеющих стволов и ветвей. Саша оглядывается — сарай растворился в неверном свете, и Саше кажется: ничего и не было.