Испытание: Повесть об учителе и ученике

38.

Анна Семеновна вернулась в опустевшую учительскую — побыть одной хоть недолго, хоть минуту. В дальнем углу сидел Лаптев, смотрел не нее и беззвучно шевелил губами.

Она подошла поближе:

— Вы мне, Андрей Андреевич?

— Они смотрели... мне в глаза... слушали стихи... и пили водку! И смеялись... не надо мной... над человеческими страданиями... над жизнью... над искусством!

— Вот вы о чем! Не переживайте так, Андрей Андреевич!

— Красота спасет мир? Утопия... мираж... Добро, в конце концов, торжествует? Может быть, в историческом плане... А в жизни конкретных людей? Неужели так будет всегда — торжествует злой, пошлый, циничный? Ах, Анна Семеновна, нехорошо мне, как нехорошо...

Он говорил все тише, голова его все ниже клонилась к столу. Анне Семеновне сделалось страшно. Она бросилась к нему и едва успела подставить руки, иначе он ударился бы головой. Стала звать на помощь. Кто-то вбежал. Кто-то подал стакан воды. Кто-то кричал в телефонную трубку, вызывая «скорую»: человек умирает... Лаптева уложили тут же на стульях.

Когда в учительскую вошла женщина-врач, он уже пришел в себя, виновато глядел на толпившихся вокруг и пытался объясниться.

— Помолчи, Цицерон! — прикрикнула директриса.— И с чего всполошился? Никакой трагедии! Мало ли обалдуев — из-за каждого в обморок падать? Поедешь домой, отоспишься.

Но врач сказала, что домой он не поедет, а поедет в больницу, потому что у него, по всей видимости, инфаркт.

Лечь на носилки он категорически отказался, и его вывели в коридор под руки. Он увидел дверь с красной надписью, о которой все в суматохе забыли.

— Какие дураки! — прошептал он, и лицо его осветилось.

Директриса проводила его до машины и, когда «скорая» отъехала, грозно приказала завхозу, следовавшему за ней, как тень:

— Что смотришь? Дверь отмой и повесь на место. Чтоб через час и следа не было!