Испытание: Повесть об учителе и ученике

4.

Вечером Саша пошел в школу на дискотеку в непривычном одиночестве. Дискотеку раз в месяц проводил преподаватель физкультуры Вячеслав Игнатьевич Кун. Когда Саша вошел в актовый зал, стулья уже были сдвинуты к стенам и Вячеслав Игнатьевич с двумя девятиклассниками устанавливали стереоаппаратуру и прожектора. В зале ярко горели все люстры и было по-праздничному весело. Мальчики и девочки стояли отдельными кучками, оживленно разговаривали. Кое-кто с деловым видом переходил от одной группы к другой. То тут то там вспыхивал смех.

Вошла Анна Семеновна, возле Саши задержалась:

— Твоя мать была сегодня в школе.

— Ну и что? — угрюмо сказал Саша.

— Мы с ней побеседовали.

— Ну и что?

— Все будет зависеть от тебя,— загадочно сказала Анна Семеновна и пошла через зал своей пружинящей походкой.

Ее тут же окружили девчонки. Она оглянулась на Сашу, сказала что-то, очевидно, смешное, ей ответил взрыв визгливого хохота. Кошки проклятые! Саша почувствовал, что жгуче краснеет. Краем глаза продолжал следить за Анной Семеновной. Конечно, говорит о нем. О том, что стоит в одиночестве, брошен друзьями... Лишний на этом празднике!

Обычно они с Толиком и Женькой стояли рядышком, прислонившись к стенке. Молчали — о чем говорить? Глазели. Все было как у других в таких же группках. Пропускали один-два танца. Кто-нибудь из троицы произносил равнодушно: «Побалдеем...» И они входили в толпу и дергались и топтались вместе с другими. Но сегодня... До чего унизительно так стоять одному на виду у других!

Он с видом полнейшего безразличия повернулся спиной к залу — там начинались танцы. На стене лист ватмана, приклеен полосками пластыря. Кому-то влетит, хорошо, если Анне Семеновне, она сегодня дежурит,— директриса терпеть этого не может, от пластыря остаются следы на стене... На ватмане рисунки, сочинения шестиклассников о прочитанной книжке... Он смутно припоминает ее в длинном перечне книг для внеклассного чтения. Рассказики с нравоучениями в конце. Эти нравоучения, выписанные и развешанные в классе, раздражали неимоверно. Они учили, как в обыкновенной жизни нужно готовиться к подвигу. Ерунда! Как будто те, кто совершил подвиг, заранее предвидели это и всю жизнь к этому готовились! Да и не хочет он совершать подвиги, чтобы стать знаменитым после смерти — все герои непременно погибают... Нет, он станет знаменитым при жизни. Даже очень скоро. Вступит в секцию бокса. Уже через неделю тренер ахнет: ну и успехи у этого Шубина! И сразу его в сборную города... страны... Неплохо он провел сегодняшнюю встречу — нокаутировал верзилу Джо в пятом раунде. Рефери даже побледнел, когда считал... А тренер только мешал своими подсказками. Он сделал Джо как надо. Зрители орали, топали, свистели... В раздевалку фанаты внесли его на руках. Потом у выхода толпа, автографы...

— Шубин, а ты почему не танцуешь?

— Не хочу.

Анна Семеновна гипнотизировала его своими темными глазами, никогда не поймешь, что в них — смех или угроза.

— Где же твои дружки Тэд и Жека?

«Смотри ты, и клички знает! Девчонки протрепались».

— Я им не нянька!

— Очень жаль, нянька им нужна. Вы не поссорились?

«Еще и в душу лезет!» Он не ответил.

Тут кончился рок. Вячеслав Игнатьевич, добровольно бравший на себя обязанности диск-жокея, не давая передышки, объявил в мегафон:

— Да здравствует женское равноправие! Белый танец — приглашают девочки!

Загремел вальс, и произошло невероятное: Анна Семеновна ухватила Сашу за шею и закружила по залу. Саша с ужасом почувствовал, что не попадает в такт, путается ногами.

— Живее, живее! — хохоча, кричала Анна Семеновна.

Она вертела его сильно и легко, все мелькало вокруг.

Вдруг она переложила его руки кому-то на плечи, скомандовала:

— Продолжайте! — и растаяла.

Стены, прожектора, лица замедлили вращение, и он увидел перед собой физиономию, которую меньше всего хотел бы увидеть сейчас: кошачьи глаза под выгоревшей челкой, ехидная ямка слева у рта... И его собственные ладони на ее худых плечах.

Они теперь едва переступали с ноги на ногу, почти стояли на месте.

— Что, Цезарь, растерялся? — сказала Таня, запрокидывая голову и жмурясь.

Цвет ее глаз стал изменяться, как на телеэкране. Ямка у рта задрожала.

— Не робей, Цезарь, танцуешь на медаль!

Так и есть! Высказалась! Таня Илонина — его первый враг в классе. Мало того что она сама круглая пятерочница, ей всегда до всех дело. Кто она в классе? Не староста, не председатель дружины, никто. Но стоит кому-нибудь проштрафиться, первой с обвинениями и поучениями вылезает Илонина. А уж к нему она цепляется, как репей, как смола. Она его прямо-таки ненавидит. Вот вчера, например... Вчера он прогулял урок литературы. Совершенно случайно. Он уже шел с перемены в класс с самыми лучшими намерениями. На лестничной площадке в окно увидел на фоне синего неба черную ворону, весело машущую крыльями. Захотелось тоже глотнуть свежего воздуха. Оказался во дворе. На аллее сплошной ковер желто-красных кленовых листьев. Красотища! Попробовать, как они пружинисто шуршат под ногами... Один разочек до ворот и обратно... И тут раздался звонок. Возвращаться в класс — на виду у всех, под шипение Илониной — поздно! Вот и все. А ему вечно приписывают заранее обдуманные проступки! Ну и конечно, когда он сегодня утром вошел в класс, Илонина у самой двери обрушила на него водопад презрения, точно специально дожидалась:

— Бездельник! Невежда несчастный! Пушкина пропустить!

— А чего! — с вызовом ответил он.— Пушкина я знаю: «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда...»

— Вот именно! — Злость из нее прямо-таки била.— Хоть бы скорее убирался в свое пэтэу!

Этим «пэтэу» ему теперь тычут в нос на каждом шагу. А началось с урока географии, когда Петр Иванович задал ему какой-то вопрос насчет столицы Перу... И пока Саша собирался с мыслями, которые вместо названия столицы подсовывали ему увиденные однажды по телеку голубые горы, ритуальную площадку, вымощенную пурпурными плитами, вытесанные из базальта фигуры со страшными лицами, а за спиной зудели и бубнили, заглушая друг друга, подсказки, Петр Иванович, потеряв терпение, стукнул ладонью по столу и сказал:

— Вот что, Шубин, дай подписку, что после восьмого пойдешь в пэтэу, и я тебя до конца года больше ни разу не спрошу!

Потом и другие учителя, словно сговорившись, стали грозить: «Гляди, Шубин, угодишь в пэтэу!» — точно в колонию. В школе все на нем поставили крест.

Зачем же сегодня Анна Семеновна вытащила его танцевать? Да еще подтолкнула к этой зануде? И его осенило: они сговорились посмеяться над ним, унизить перед всеми.

— Что, довольны? — сказал он, усмехаясь. Так стиснул ее цыплячьи косточки, что она вскрикнула.

— Очумел, Цезарь! — стряхнула с плеч его руки.— Грубиян! Не желаю с тобой танцевать!

Он схватил ее за руки.

— Будешь!

— Не буду! — Она стала вырываться.

— Будешь! Нос задираешь... Подлипала! Пойдешь с пэтэушником, пойдешь!

И, не выпуская ее рук, он потащил ее через зал, пытаясь закружить в вальсе. Она вырывалась, молча, закусив губу, побледнела. Они толкали танцующих, наступали им на ноги, опрокинули стул, едва не сбили прожектор.

Музыка кончилась. Они остановились, тяжело дыша. В глазах у нее сверкали слезы.

Не сказав ни слова, Саша круто повернулся и пошел через толпу к выходу.

Сзади, на сцене, Вячеслав Игнатьевич объявил долгожданный брейк. Грянули в зажигательном ритме ударные.

Очевидно, Вячеслав Игнатьевич продемонстрировал первую фигуру — кто-то восхищенно крикнул: «Афигенно!»

Саша с силой захлопнул за собой дверь.